ЧИТАЯ КНИГУ «ПТИЦА – БЕДА» КАРЭНА ПЕТРОСЯНА
Не сравнивай: живущий несравним.
Осип Мандельштам
... кто имеет уши слышать, да слышит!
Евангелие от Матфея, Гл.25
Жизнь преподносит сюрпризы до старости. В молодости - понятно, какие: увлекательные встречи, влюблённости, захватывающие события... К старости - неожиданное изумление вновь встреченным талантом, новой гармонией, нестандартной мыслью. Яркое впечатление волнует, им хочется поделиться, оно побуждает писать. Таким открытием стала для меня книга Карена Петросяна «Птица - беда».
Казалось, я немало знаю о судьбе Карена Петросяна. Его младшая сводная сестра Ира Романовская и её муж Эмик Львов мои друзья с юности.
Я знала, что Карен много лет сидел в тюрьме за уголовщину, за что-то страшное. Что он выходил и опять садился. Я видела его всего однажды, но знала, что он талантлив. Мне показывали его работы: галерею акварельных портретов заключённых уголовников, выполненных с натуры на листах обычного школьного альбома. Портреты были художественно совершенны и ярко характеризовали непростые модели. А техника акварели создавала ощущение почти нежности, с которой относился к своим натурам автор. Оказывается, Карен писал стихи и прозу.
Он умер в 1990-м году, пятидесяти семи лет от роду. Ира Романовская и Эмик Львов переехали жить в Германию, в Ганновер. Они прислали мне сборник прозы Карена Петросяна, который подготовили и издали, и я решила, что это дань умершему близкому человеку, что было понятно и правильно.
Почти равнодушно приступив к чтению, от строчки к строчке, от страницы к странице, я всё более и более попадала в плен текста, проникалась незаурядностью и значительностью книги. К середине я устала от плотности трагических сюжетов, мыслей, неистовых чувств, но оторваться было уже невозможно. Я растворилась в чтении, ощущая почти интимную близость с человеком давно умершим, совершенно чужим, испытывая потрясение событиями его судьбы в переплетении с его личностью и его творчеством.
Книга озаглавлена «Птица - беда» по названию графической работы К. Петросяна, помещённой на передней обложке. Подготовила и редактировала записи брата Ирина Романовская. Предисловие и аннотации написал Эммануил Львов. Я обращусь к тексту Львова, дабы не повторять уже единожды им взволнованно и с любовью написанного.
«Благополучная семья начинающей актрисы Веры Романовны Шумаковой и офицера ГБ Хорена Самвеловича Петросяна. Заласканный ребёнок. Мощные потоки русской и армянской культур. ... Петросян, родившийся в тридцать третьем, дитя тридцать седьмого. Именно тогда началась его подлинная биография. Расстрел отца, арест матери. ... Через несколько лет самоубийство деда. ...
Он (Карен), красивый, остроумный, мужественный, воспитанный героями Лондона и Грина и сам похожий на романтического героя, с лишним глотком превращался в свою противоположность. И словно мстил всему белому свету - и за родителей и за себя. Тогда преступались границы. И общежития, и закона. ...
Его регулярно присылавшиеся (имел право на два письма в месяц) рукописные страницы, из экономии исписанные до краёв. Почти без промежутков. Набитые словами, как камеры людьми. Не продохнуть. Прочесть почти невозможно. Подвиг сестры в расшифровке и печатании». (Э.Львов)
Несомненно, всё написанное Кареном Петросяном - это наблюдения из его невероятно тяжело сложившейся, или, лучше сказать, не сложившейся жизни. Всё было им пережито, выстрадано, осмыслено.
Несомненно, всё написано человеком одарённым. Это было понятно по его живописи, а теперь и по его литературному творчеству.
И несомненно, что тяжёлая судьба, и разносторонние таланты достались человеку думающему, внимательному и тонкому.
Вот эти три обстоятельства: судьба, талант и личность по моему мнению составляют феномен под названием книга Карена Петросяна.
СЮЖЕТЫ.
«Я написал то, что видел и чувствовал,
чтобы внести свою скромную лепту в ...
понятие о добре и зле...»
К.Петросян
Мне хочется передать сюжет рассказа «Жестокость», написанного в 1982-м году, сжато, компактно, в виде аннотации, чтобы высветить его невероятность среди множества сюжетов литературы и жизни, исключая, разве что, античные.
Заключённый Веригин рассказывает другому заключённому, Демидову, от лица которого ведётся повествование многих рассказов, что к нему приезжала жена и привезла ему три фотографии с похорон среднего сына.
«Зачем, спросить, фотки привезла? Будто новый приговор какой». Оказывается, «Год назад тот (Веригин) в пьяной ссоре кухонным ножом подрезал сына».
«На процессе, со слов Веригина, жена просила исключительную меру наказания. Но время обточило углы. В семье Веригина притерпелись к несчастью. Жена стала приезжать на свидания».
И вот, привезла фотографии. Для Веригина фотографии стали манией, навязчивым состоянием. Он раздобыл специально для трёх фото альбом.
«Ребята на днях обещали бумажки глянцевой достать, вклеивать между листов буду, чтоб фотки не тёрлись. Ты лучше скажи - розочки на окантовку пойдут? Может, возьмёшь альбом, подрисуешь чего...», - говорил он при встрече с Демидовым.
Однако «всё, всё сводилось к единственной мысли и уже управляло им. Остальное являлось отсрочкой. ... В один из серых дней февраля Веригин повесился. ... Как положено, сообщили жене. Она приезжала, но труп ей не отдали. По лагерным законам самоубийц свободе не возвращают».
Потрясающая история подана сильно, художественно и, несмотря на свою исключительность, вызывает доверие. Раздумья Демидова, то есть автора, о герое, о его жене создают философскую и психологическую глубину этого, в несколько страниц, рассказа:
«Повторно оглядывая фотографии, Демидов более внимательно всмотрелся в обособленно стоящую жену Веригина. Пожилая, кряжистая, в коконе огромного платка, она застыла в напряжённой позе. Тонкогубое надменное лицо отмеряло минуты прощанья. И не чувствовалось в ней той особой материнской расслабленности после большого горя, а только упрямая отрешённость, неприятно схваченная мгновением».
«И сейчас, в лапах каторжной ночи, Демидов пытался дать анализ последнему поступку Веригиной. Как никто, он знал, что Веригин пережил и горе, и смерть, смирился с собственной долгосрочной участью и был готов нести свой крест до конца. Тогда зачем, возникал вопрос, это страшное напоминание? ... Неприятная догадка въедалась в логику. Всё походило на тонко задуманную месть - не иначе! Он старался вспомнить черты лица Веригиной, но не мог. Память отдавала лишь совокупность виденного, объединённого в одно: непримиримость. Ночь кричала ещё что-то, что он понять не мог и не пытался. Он видел сцену у гроба, с подспудностью какого- то тайного смысла. Видел короткопалые сильные руки матери, будто всей тяжестью утраты давящие на боковинку гроба. Похоже, она в чём - то клялась покойнику, глядя в его открытый перекошенный рот...»
Название рассказа «Жестокость», к кому оно относится? К Веригину, зарезавшему в пьяной драке своего сына или к его жене, беспощадной мстительнице уже наказанному Веригину? Сказано же, лежачего не бьют. Но есть ли аргумент, который можно привести в упрёк матери, мстящей за убийство сына? Или жертва Девы Марии подняла людей над языческой вендеттой? «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят». Формула милосердия универсальна, или возможны варианты?
Эти размышления вызвал у меня своим рассказом «Жестокость» зек Карен Петросян, приславший из зоны нацарапанный бисерным почерком листок письма, из разрешённых к пересылке дважды в месяц.
***
Второй поразительный сюжет - рассказ о смерти родного дедушки Карена. Это фрагмент повести «Земля», написанной в 1986-м году по воспоминаниям военного детства в оккупированном немцами Симферополе.
«Это случилось в начале декабря 1944г. На всех фронтах немцев теснили. Уже была отвоёвана часть Украины. Прошёл слух, что гражданское население нашего города будут сгонять к морю и грузить на баржи...
В последнее время дед страдал «водянкой» - отекали руки, ноги, и, конечно, ни о какой эвакуации речи быть не могло. Шёл ему тогда 67 год.
И вот однажды, находясь в смежной с кухней комнате, дед перерезал себе горло. Нас с бабушкой взбудоражили хрипы и какой-то нечеловеческий клёкот, в котором слышалось слово «прощай!». Мы вбежали в комнату. Окровавленный дед полулежал на кровати. Рядом на полу валялась опасная бритва.
Кровавым ртом глядела на меня огромная пульсирующая рана.
Повсюду кровь: бельё, пол. Кровь на белёной стене и спинке кровати... Я впервые видел столько крови. От её запаха меня мутило.
- Что ты наделал, зачем... - чужим голосом спросила бабушка. - Кто будет теперь возиться с тобой?..
Дед пытался что-то сказать, но губы кривили лишь булькающие кровью хрипы. Произнести внятно он уже ничего не смог. Исступление, боль, страх смерти расширили небольшие его глаза. В свете коптилки они казались огромными.
Чтоб дать толчок действию, бабушка стала злиться.
-Дурак ты старый! - сквозь слёзы роняла она. – Зачем, зачем столько крови?! Ты ведь жив, жив? Ох, господи, боже мой! Лучше б повесился! ...
Ночью он скончался».
Карен Петросян завершает повествование описанием малолюдных - бабушка, внук и двое соседских ребятишек - похорон:
«Спорый, холодный дождь молотил в крышку гроба, жалил лица, подстёгивал худую грязную лошадёнку, понуро тащившую печальный груз на скорм земле. ...
Все мы, следуя примеру бабушки, швырнули в яму по горсти земли... С каждым взмахом лопаты она всё плотнее окутывала гроб холодным сырым одеялом. Наконец над останками дедушки вырос унылый суглинистый холмик. Могильщики спешили. Да оно и понятно - дождь разошёлся не на шутку».
Такое несчастье, как самоубийство деда, выпало девятилетнему мальчику в крайнем, небывалом проявлении. Но автор повествует об этом событии сдержанно, со скрупулёзно выписанными подробностями, с пронзительно правдиво звучащей речью бабушки «Кто будет теперь возиться с тобой?», «Дурак ты старый! ... Лучше б повесился!». Искренность автора рождает сострадание.
Я привожу так много отрывков из произведений Карена Петросяна для того, чтобы его услышали как можно более полно те, кому не доведётся взять в руки и прочитать его книгу «Птица - беда». Для того, чтобы высветить места особенно в ней поразившие. Чтобы читающие это эссе могли разделить (или не разделить) моё впечатление от книги.
***
Рассказ «Инвалидный холмик», который тоже является фрагментом повести «Земля», как-то по-особому тронул меня. Может быть потому, что я испытываю нежность к собакам. Хотя рассказ не только о собаке. Это история, начатая автором обыденно и просто, разрастается в сложную полифонию, завершённую скорбными, вопрошающими аккордами Баха. Я привожу этот рассказ целиком.
«Весной и осенью одну из улиц, куда выходил наш двор, «развозило». Об этой улице сложилось стойкое понятие: «Ни пройти - ни проехать!» Это была не улица, а какая-то квашня с чёрным месивом-тестом. В ухабах и рытвинах стояла зловонная вода. Здесь, среди горок печного шлака и другого домашнего мусора, под одним из старых деревьев долгое время горбился «инвалидный холмик».
Это случилось в первые месяцы оккупации. К нам, мальчишкам, приблудилась старая, большемордая собака. Дворняга, но от породы в ней что-то всё-таки было. Палевая с рыжинкой овчарочья шерсть да огромная голова с торчащими ушами. Собака была большой и очень доброй. По рассказам взрослых, раньше она несла сторожевую службу в расположенном рядом «картофельном» городке, в котором немцы сделали лагерь военнопленных. Животное хромало на правую лапу. Хромота была стойкой, и, вероятно, по этому признаку кличка пса была Инвалид. На кличку он реагировал, ластился к нам, позволял трепать себя и гладить. Зная с кем имеет дело, пожилой пёс относился к нам снисходительно. Дошло до того, что на нём стали катать годовалого ребёнка. Нужно добавить, что предпочтения кому-то из ребят Инвалид не отдавал. Пёс был общий, и кормили мы его сообща. Кто притащит кусок сухаря, кто постного супу в консервной банке. В каком дворе он ночевал? Об этом никто не знал. Но каждое утро, виляя хвостом, нас встречал на улице Инвалид, вплетался в игры, добро «улыбался» нам, добро глядел на нас оранжевыми, по-человечьи выразительными глазами.
Беда оглушила внезапно. Это случилось в ранних осенних сумерках. Стояла пора листопада, но ещё не дождило Мы, ребята, группкой сидели на известковом бордюре, предаваясь какой-то незамысловатой игре. Инвалид, конечно, возвышался над нами. Эх, собака, собака! Не чуяла ты обострённым нюхом своим, что с конца улицы приближается смерть твоя... Немецкий фельдфебель, быстро вышагивая, вскоре поравнялся с нами. И пёс сорвался! Шерсть на загривке встала дыбом. Жёлтые клыки осветили огромную крапчатую пасть. С хриплым лаем Инвалид бросился к сапогам фельдфебеля. В первые секунды перед громадной собакой немец опешил. Но тут же нашёлся - солдат есть солдат - и быстрым, скользящим движением правой руки выдернул из чёрной кобуры большой воронёный пистолет. Он что-то прокричал в нашу сторону, что - мы не поняли, вскинул руку и почти в упор всадил две пули в собаку. Инвалид успел отбежать на середину улицы и как - то тяжело, неуклюже повалился на бок. Немец погрозил нам пальцем, сунул пистолет в кобуру и, как ни в чём ни бывало, зашагал прочь. В дорожной колее отметинами расправы поблескивали две стреляные гильзы. Первой на происшествие отреагировала девчонка Валька. «Дурак! - вслед уходящему немцу сквозь слёзы пропищала она. - Дурак несчастный!» И добавила худое, скверное слово, которое от неё никто, никогда не слышал. Видимо, исчерпав этим запас ругательств, она прикрыла глаза ладошками и неудержимо, горько заплакала.
Немец был уже далеко. Мы, окружив собаку плотным кольцом, подняли трагический галдёж. Инвалид умирал. Кто - то принёс и подстелил ему под голову соломы. Слышалось горестно - ласковое: «Инвалид, Инвалидушка!» Собака ещё внимала нам. Пыталась лизнуть чью - то руку.
Большой добрый друг уходил из жизни. Из маленькой дырочки в боку вялыми толчками сочилась густая тёмно - вишнёвая кровь. Тяжёлое, редкое дыхание, нить слюны из пасти говорили о том, что минуты животного сочтены. Агония была короткой. Пёс дёрнулся, тяжело, по -человечьи вздохнул и замер навсегда.
Шло время. Землю холодила осень. Затем наступила слякотная постылая зима. Труп собаки оставался там, где её застала смерть. Убрать? Закопать? Об этом никто не думал. Труп Инвалида постепенно разлагался. Его мочили дожди, покрывал снег, обдували ветра. Он усыхал, сплющивался. Вылезла шерсть. Стала дырявой посиневшая шкура. Исчезли в тёмных глазницах остекленевшие глаза. Время постепенно уничтожало того, кто ещё недавно, прихрамывая, бегал всюду за нами, лизал руки, вилял хвостом... На месте гибели пса вырос заметный холмик. Мы назвали его «Инвалидный».
ОТРАЖЕНИЯ
«А ещё в тот день Демидов хотел найти человека,
с которым можно поговорить ... , сказать хоть пару
приглаженных ... слов, но не нашёл, к кому обратиться.
Тогда он сел и, подгоняя обрубки фраз, стал писать на свободу».
К Петросян
Судьбы людей бывают счастливые и несчастливые, а бывают уникально тяжёлые, как у Карена Петросяна. Ему пришлось пережить стечения обстоятельств, редко кому выпадающие, жить в местах страшных, для большинства недоступных, влезть в шкуру, мало кому достающуюся. Поэтому темы и сюжеты его рассказов и повестей сами по себе уникальны.
Подростковые впечатления, полученные в оккупированном фашистами Симферополе, представляют собой не только человеческие, но и исторические свидетельства.
«Я помню тот ужасный противотанковый ров на западной окраине города. Так сразу земля не могла принять столько трупов. Укрыть, спрятать их она тоже не могла. Расстрелянные немцами евреи заполнили ров по самый бруствер. Тонкий слой почвы, которым их наспех присыпали, не смог укрыть ужасных поз несчастных. Стояло лето, и трупы быстро разлагались. Вездесущая наша ватага сразу пробралась к месту трагедии. Увидев ров, мы оцепенели. Казалось, что останки мёртвых шевелятся... Одуряющий запах напитал холмы, горячий воздух над ними. Мы смотрели и запоминали: часть руки с жёлтыми костяшками пальцев будто поднятая в прощальном взмахе, чёрная, обуглившаяся нога в неестественном выкруте, часть головы, светящая костяной макушкой черепа. Смерть повсюду расставила страшные «вешки» расправы.
Долго ещё, очень долго трупы растворяла земля, а когда растворила, то по всей протяжённости рва поднялись зелёной стеной богатырские сорные травы, будто преграждая доступ неведомому врагу.
Спустя годы, посетив эти места, я ещё чувствовал запах тлена. Может быть он и остался здесь навсегда - в суглинке, в прогретом известняке, в каменистых холмах, в беззастенчивой поросли молодых дубков. В небе». / «Земля», Ноябрь, 1986г. Г.Торез/
«- Как думаешь, много их тут? - спросил Спирька.
- Иди посчитай! Отрой и посчитай, - Лёдик зло цыкнул сквозь зубы слюной. - Всех, сколько было в городе, всех вывезли.
- Говорят, не немцы, румыны косили...
- Кто тебе сказал?
- Да так, слыхал...
- А я слышал - татары...» /«Не дождь погасил фонари», ранняя повесть./
О самых страшных вещах Карэн пишет без нарочитости, без аффектации. По-писательски честно. Поэтому получается так убедительно и так волнует. Нарочитость не была нужна ему. Он знал, что и как он хочет написать. По - моему, он был человеком самодостаточным и знал себе цену, как бы парадоксально это не звучало.
***
Следующим долговременным опытом Карена Петросяна стал лагерный опыт. Он послужил источником для поразительных историй «изнутри», от свидетеля и участника.
Рассказ «Терентьевна» написан 20 марта 1983 года в колонии г. Торез. Его главный персонаж - седая, немолодая бухгалтерша, с которой герой встречался при «отоварке»: покупке в ларьке «сигарет, чёрствых пряников, дешёвых конфет и маргарина» на «два рубля производственных».
«Завидев в глубине оконца знакомую головку с забранными в седой пучок волосами, Демидов на секунду замирал и, стараясь придать хриплому голосу вежливый тон, говорил: «Здравствуйте, Терентьевна!» ... «Варясь в собственном одиночестве, он иногда вспоминал Терентьевну, думал о ней... Наивные сравнения заставляли выделять себя из числа других, а каждое слово, сказанное бухгалтершей, наполнялось особым, только ему понятным смыслом». ... «Со временем у Демидова появилась некоторая влюблённость в неё. Впрочем, вполне объяснимая: он три года не общался с женщиной...».
Однако перед очередной «отоваркой» накануне 8 Марта, когда Демидов даже раздобыл для Терентьевны «несколько примятых прутиков мимозы», её в ларьке не было - заменили другой бухгалтершей. О ней спрашивали все. Оказалось, что весь лагерь был влюблён в Терентьевну.
Как - то не вяжется столь мягкая, лирическая трактовка с обстоятельствами, в которых происходят события. Но именно этот контраст и является почерком Карена Петросяна, высвечивает обаяние его писательской и человеческой личности.
***
Рассказ «Мудак», написанный 15.06.1982 года в колонии г.Торез, имеет посвящение: «Моей сестре Ирине». А далее читаем:
«Начну по порядку. Жил в лагере кот по кличке Мудак. Пусть женщина, которой я адресую этот короткий рассказ, не посчитает его вымыслом. Я написал то, что видел и чувствовал, чтобы внести свою скромную лепту в её понятие о добре и зле...
...Жил в лагере кот. Молодой, лет трёх. Как злые лагерные крысы отгрызли ухо шустрому коту, навсегда останется тайной. Весной кот худел, линял и напоминал тех бездомных животных, что бродят на городских свалках. Но ближе к зиме шерсть его лоснилась от сытости. Мудак лениво слонялся в локальных секторах и секциях, выбирая для сна одну из 1150 идеально заправленных коек. Зэк, увидев кота на своей койке, воспринимал это как знамение...
Гаремом кот похвастать не мог. Две кошки, шелудивые и безучастные, видимо вполне устраивали его. Мудак родился и вырос в зоне и, конечно, сравнивать ему было не с чем. Возможно, одна из них являлась его матерью».
И вот начальство во имя гигиены сочло необходимым животных ликвидировать. Начали с кошек. Распорядились, чтобы кочегары сожгли их в котельной.
« - Ясно, - сказали кочегары, но кошек жечь отказались».
Соблазняли чифириста Бугаёва. Тот чай сжевал, а кошек жечь отказался. ...
И началось! Дверь вахты не закрывалась. Входили, выходили, но никто не соглашался жечь кошек! Даже клятый чифирист мокрушник Хромов - и тот отказался. Он вышел побледневший, бубня: «Лучше 5 двуногих, чем двух четвероногих!..» Карманник Сенюшкин орал: «Бухенвальд! Крематорий! Ишь, «зондер - капо» нашли, гады ползучие!» Вызвали педераста Хрюню, но на пути к вахте его остановил авторитетный Анор:
- Смотри, поганка! - страшно зашипел он. - На чай клюнешь - враз седло подправлю! - Но, вспомнив, что «седло» у Хрюни уже «подправлено», добавил: - Кошек спалишь - бошку отрежу!
Но кошек всё - таки сожгли. Кто - то из контролёров швырнул мешок в топку. Говорят, вопль был ужасный! Кошачий дух вылетел в огромную трубу...»
Рассказ этим не кончается. Главный герой, кот по кличке Мудак был водворён в специально сколоченный ящик с подкормкой и водой в жестянке. При этом договаривались друг с другом и с охраной, и рисковали многие зэки. Ящик при погрузке спрятали в специальный полувагон, который «заполняли добротные экспортные контейнеры. На их боковинах белели трафаретики: «Порт назначения - ГАВАНА - КУБА».
«Состав тронулся. Его медленно тащил трос лебёдки. В открытые ворота нехотя вкатывалось солнце. Состав уплывал, часть его была уже на свободе. Ещё минута, и ворота сомкнутся. Мемориальной группой застыли заключённые. «Живи, котяра!» - шепнул Анор... Дурачок Гмыря сдёрнул кепчонку и помахал ею. Глаза его увлажнились глупой, болезненной слезой.
Я знал, что кота найдут при первой перегрузке. Но фантазия просила другого. Я хотел, чтоб одноухий лагерный кот попал в Гавану и метнулся навстречу карнавальному шествию где - нибудь на Ведадо мрачным вестником изломанных судеб. Чудес не бывает! А вдруг? Сердце громко стучало в клетке из рёбер».
Действительно, в рассказе «Мудак» добро и зло предстаёт под неожиданным углом зрения. Но это не единственная тема.
Целую гамму размышлений и ассоциаций рождают последние два абзаца рассказа. И ощущение индустриальности, огромности зоны с составами, тросами, лебёдками, куда даже солнце «нехотя вкатывается» в открытые на короткое время ворота. И, как через эти ворота «уплывает» состав, и автор с тоской замечает, что «часть его уже на свободе». И пародия на пафосность, с которой Страна Советов оказывала помощь «Острову Свободы». Только в нашем случае «мемориальной группой» застыли зэки, а дурачок Гмыря даже «сдёрнул кепчонку и помахал ею», совсем как передовые рабочие в хроникальных кадрах киножурнала «Новости дня». Такая ёмкая проза свойственна только одарённому человеку.
Есть ещё одно обстоятельство, о котором Э.Львов упомянул в предисловии, и которое я не могу не повторить с восхищением. Почти всё написано с конца шестидесятых до середины восьмидесятых годов. Разоблачительная, в том числе тюремная, проза появилась на свет позже, после 86 -го года, с приходом перестройки. В то время, когда Карэн Петросян писал, ни он, ни мы ещё и представить себе не могли, что придут иные времена. И, значит, Карэн, понимая бесперспективность своего творчества с точки зрения публикации, всё равно писал об этих людях, на эти темы, этим языком, как может писать только внутренне свободный человек, каким он, без сомнения, и являлся.
Пребывание в зоне не мешало ему углубляться в тонкие материи, отражать рефлексии сложноорганизованной личности.
«Тишина! Тихо - тихонько... На рельсах солнце! А сами они вроде лучей сходящихся в зелёной призме тупика. Он словно высветился, этот холмик земли, такой зелёный и необычный в тусклой серости асфальта. На зелёном покрытии вновь отдыхает взгляд, и окружающее не кажется таким суровым и жестоким. Холм. А над ним тихая, глубокая синева! Воздух полон той особой новизны, которую ощущаешь в это время года. Голова прохладная, спокойная, особо просветлённая, будто ожидающая чего - то непредусмотренного в отпущенной тебе жизнью программе. Глядит Демидов в синее - пресинее небо, и возникает простая до глупости мысль: «Что может быть синее?..» Синяя животворная бездна с дном - чёрным космосом... И благостна эта синева, и ощутима, и радостна, и желанна - чистый божественный свет над отгороженной от большого мира землёй.
Обычно в подобные минуты Демидов ожидал его, и оно, наконец, приходило... Мозг запылал, заискрился. Сердце молодо погнало кровь. На мгновенье он вознёсся над самим собой. И пришла радость, та самая, внезапно приходящая радость... Кто может объяснить её? Откуда она, эта радость? Из каких тайников души?
...Он слышал шелест листвы на опушке леса. Вдыхал запах цветущей лаванды. Он видел озеро в тихих камышовых берегах, он видел море. Спокойное, не бунтующее. Он ловил всем своим существом чью - то чистую с грустинкой улыбку. Слышал позабытый ребячий смех. Добрея, воскрешал голоса людей, живших когда - то и ушедших навечно...
...А ещё к нему в душу стучалось небытие... Такое простое, обычное и совершенно не страшное в прохожести мгновений». / «Чувство новизны» Октябрь, 1986г., г. Торез /
***
Условно считая, треть жизни прошла в добровольной, из-за алкоголизма, бездомности и безбытности. Результатом стали несколько поразительно точных зарисовок и самонаблюдений.
«Потом он сбегал в сельмаг и принёс ещё две бутылки водки, банку рыбных котлет и десять крепких, как стылый гудрон пряников. Мы пили и пьянели. Говорили о разном, и мысли нам казались большими и значительными. Они то походили на кумач праздников, то вились как ленты траурных венков... За окнами порошила мга. Лампа - молния грела нас. Было уютно и очень дружно нам с Генкой. Мы доходили до сокровенностей и по опыту знали, что назавтра всё забудется...» / «Генка», 197...г. /
Повесть «Зверь в теплотрассе» написана в 1981-м году. В ней рассказывается о зимних мытарствах тяжело больного, умирающего старика - бомжа. Зверь в теплотрассе - это и сам старик и служебная овчарка, которую милиция запустила в городские коммуникации, чтобы выгнать оттуда бездомных людей, ночующих на тёплых трубах. Петросян передаёт состояние бомжа, в полубеспамятстве блуждающего в городских снежных сумерках. Его отрывочные воспоминания о «праздничном событии», когда в кустах случайно нашлись объедки чужого пиршества и о том, как «проводники подстроили», что дверь пустующего вагона сорвалась и чуть не убила его. В уходящем сознании больного человека короткими вспышками проходит его жизнь, в которой явственно различима жизнь самого Карена Петросяна. У старика возникают мысли о том, как давно началось падение «и кто знал, что оно продлится так долго». Кажущееся успокоение он находит спустившись в подземелье, к горячей трубе теплотрассы. Но и там продолжаются муки: лихорадка, боли, грызущие вши, крысы...
«Отче, - шептали сухие чешуйчатые губы, - пособи!» Вероятно, эти слова застряли в нём с детства, и сейчас старость воскресила их. «Отче, пособи - возьми! Уведи из жизни! Больше не могу - тяжело мне, тяжко! Богородица, ангелы, черти - хорошие мои, придите! Непрестанно прошу. О, господи, господи...»
На мой взгляд, это глубокое антропологическое исследование сферы, к которой люди относятся брезгливо, отчуждённо, потому что они к ней не относятся. А Карен Петросян пишет правду о том, что он хорошо знает, пишет ярко, выразительно, и заставляет нас повернуть «глаза зрачками внутрь». Повесть, написанная более тридцати лет назад, и сегодня не теряет своей человечности, своего гуманистического звучания.
Подобно своему герою, Карэн нашёл смерть зимой, на улице. Он замёрз, не дойдя ста шагов до своего жилья.
ОТТЕНКИ
«...Он слышал шелест листвы на опушке леса.
Вдыхал запах цветущей лаванды. Он видел озеро
в тихих камышовых берегах, он видел море.
... Слышал позабытый ребячий смех».
К.Петросян
Предисловие к книге «Птица - беда» начинается словами, что перед нами проза художника. Бесспорно. Художника в прямом смысле слова, видящего мир полихромным, с множеством оттенков, и художника - человека, воспринимающего жизнь чувственно и болезненно, с нюансами и тонкими душевными переживаниями.
Центральный образ повести «Земля» - щель, ...вырытая «в центре запущенного, с усыхающими деревьями сада», ... соседями - на окраинной улице города для защиты от вражеских бомбёжек. Вот какие краски находит для описания своих детских ощущений Петросян:
«Тогда я впервые увидел землю в разрезе. Вот как это сохранила память... Чёрная, а когда подсохла - серая полоска грунта постепенно переходила в белесо-жёлтую, продолжавшуюся до приличной глубины, а затем сливавшуюся с кирпично-красной. Из разговоров я понял, что кирпично-красный слой является глиной. Так называемым «водоупорным» слоем. Тонюсенькие голубоватые прослойки полосили суглинок и глину и делали весь разрез похожим на огромный начинённый пирог. На самом дне нашего окопа грунт был вязким и влажным. Чувствовалась близость воды. ... В то далёкое лето я почувствовал и навсегда запомнил запах земли. Парной, утробно-тяжёлый, он заполнял грудь, заставляя учащённо биться сердце. Поначалу я терялся в этом запахе, он угнетал меня, верно, потому, что в нём было что-то от тлена. Скорее всего, этому способствовали гниющие корешки усыхающих деревьев, свисающие со стенок длинными прядями. ... Тлен же, если говорить о нём как о преобладающем запахе, напоминал приторно-смердящий запах увядающих цветов, чёрные лепестки и стебли которых я видел в дворовом сорном ящике»... «Звуки внешнего мира почти не достигали слуха. Порой было так тихо, что слышалось влажное дыхание земли. Суглинистые пласты вокруг отсвечивали золотом, а толща земли казалась одушевлённой. В такие моменты мы говорили шёпотом».
Щель в земле была возможностью вернуться в отобранное войной детство, попасть в безопасный мир. В образе спасительного подземелья я усматриваю и другой смысл, сложную метафору. Покой, обретаемый в глубине земли. Его искал в теплотрассе умирающий бомж, его обрели во рву «растворённые землёй» убиенные евреи, к нему стремились дети, спасавшиеся от бомбёжек. Кажется, душу самого Карэна влекло не ввысь, а вглубь, под землю, туда, где «звуки внешнего мира почти не достигают слуха», где «слышится влажное дыхание». Подлинное творчество открывает простор для раздумий, для неожиданных ассоциаций. Оно многослойно, как многослойна земля в щели, вырытой посреди запущенного сада, в далёком военном детстве Карена Петросяна.
***
Можно много говорить о живописных и графических работах Карэна, помещённых в книге. Я по-прежнему с удовольствием вспоминаю портреты заключённых, из которых в книгу вошёл «Неизвестный», как самые сильные его работы. Но как психологически интересны два автопортрета, изображающие художника в одном ракурсе, с одинаково упрямым выражением лица, но отстоящие друг от друга по времени. Экспрессивна и многозначна акварель «Стенка». Интересна графика, иллюстрирующая Эдгара По.
Особенно поражает неоконченная графическая работа, посвящённая Яношу Корчаку. На ней обнажённые, приготовившиеся к смерти дети, стоят, обняв обнажённого, готового идти на смерть вместе с ними, учителя. Все фигуры вписаны в треугольник, составляющий верхнюю пирамиду Звезды Давида. Эта работа и повесть «Не дождь погасил фонари», в которой подростки спасают еврейскую девочку Руту и описание расстрельного рва в повести «Земля» говорит о важности для Карэна Петросяна еврейской темы, ещё раз свидетельствует о глубине и цельности его личности.
***
В произведениях Петросяна целые абзацы, целые страницы текста литературно безукоризненны. Рассуждения его героев насыщенны, полнозвучны. Например, вечерние раздумья заключённого по кличке Лобатый:
« - Там сейчас тишина, - тихо сказал Лобатый, как бы продолжая начатый монолог. - Всякие твари лесные... Выключишь, бывало, бензопилу и ляжешь в тёплый мох, как в перину. Смотришь в небо, а оно прозрачное, далёкое. Ленивая рыба двигает в старицах. Днём наловим, а к вечеру костёрчик сообразим. Уха булькает, и мошка не так жрёт, притихает. Потом хлебаем уху из одной кастрюльки. И мы, и конвой, и каждый думает о своём. А воздух какой, братцы!..»
Покоряет язык, которым Карэн Петросян рассказывает о местах заключения. Монологи, диалоги сочные, неожиданные. Блатная речь - чудо!! Ещё более органична, чем у Довлатова. Смешная! Ну, где можно прочитать такое:
«Он недавно освободился из далёкой Ухты и вновь УСТРОИЛСЯ на 5 лет за кражу денег из кассы. (Выделено мной - В.К.) . Лобатый сидел за утлым столом, изрезанным лабиринтами шеш-беша и читал Тургенева. В его руках была единственная книга, страницы которой не ушли в парашу. Тургенева уважали».
«А баба ждёт-не-ждёт, но после отсидки принимает. Спрашиваю, был кто? Нет, говорит, вздыхает, не с кем изменять, Вася. ВСЕ ПУТЁВЫЕ МУЖИКИ ПО ЛАГЕРЯМ РАССОВАНЫ. А тут одни алкаши! Рада бы, Вася. Да не с кем».
« - Раньше этих романов валом было. Как возьмёшь - не оторвёшься! Люди под вышкой сидели. Его выводят, а он роман читает. «Подожди, - говорит, - две странички осталось!..»
***
И всё - таки проза Карена Петросяна неровна и несовершенна. И, кажется, я знаю, в чём дело. Дело в отсутствии письменного стола. Если бы у него был письменный стол, он бы перечитал свои произведения и убрал несогласования. Он попотел бы над единственным необходимым эпитетом, и нашёл его, перебрав с десяток - полтора неточных. Вычеркнул бы смысловые повторы и длинноты. Скрепя сердце, расстался бы с целыми фрагментами, поначалу красивыми и органичными, а потом, вдруг оказавшимися лишними. Он бы исправлял, переделывал и переписывал. То есть занялся бы нормальной литературной работой, зачастую изнурительной, но необходимой, которая при его одарённости, не сомневаюсь, дала бы блестящие результаты.
Но повторюсь: ему были разрешены два письма в месяц, в которых он отсылал свои рассказы и повести, написанные мельчайшим почерком «до краёв. Почти без промежутков». Почти экспромты. Счастье, что его сестра Ирина и её муж Эмик за несовершенством разглядели явление и выпустили в свет эту «Птицу - беду». Разглядеть - это тоже талант.
Природа творчества загадочна. Считают, что художники необходимы для улучшения мира, что их произведения дают ответы на неразрешимые вопросы. Что они имеют связь с космосом. Мне думается, что способность к творчеству - это дар, особенность конкретного человека, одного единственного, неповторимого, никогда прежде не бывшего и никогда в будущем не будущего. Что человек творящий - сам космос, вселенная, галактика. Звезда по имени Карэн Петросян.
Израиль, Ришон ле-Цион.
Январь 2013г.