Бешеный каштан

Мы с  подругой   называли  его  бешеным.   Каштан   рос   на  Желябова,   у  ворот  дома  номер  17  и  цвёл  не  весной,  а  осенью.

Вообще-то  «каштановой»   была   улица  Советская.   Старые  деревья  с   мощными   стволами,  покрытыми  глубоко  растрескавшейся   посеребрённой   корой,    с   великолепными,    пышными   кронами    стояли   вдоль  улицы   в  четыре  ряда:  по  два  ряда  с  каждой  стороны.   Кроны   смыкались  между  собой,   и   под   их   сводами  складывался   отдельный  мир,   особое  пространство,   дарующее   к  тому  же   восхитительное  разнообразие,   связанное  со  сменой   времён   года.

Весной,  одновременно  на  всех  ветвях    набухали  крупные,   смолистые   почки.   Их  грандиозный  размер  оправдывал   книжное   название  породы:   конский  каштан.   День  - два  почки   дулись,  вспучивались  и  в  одно  прекрасное  утро  взрывались,  не  в  силах   удерживать  разбухший  нутряной  субстрат.

На   какое-то   время   деревья   укутывались  нежно-зелёной  паутиной,   но  бледное   покрытие  не  шло    этим  кронам.   Перемены  нарастали  стремительно.  Внутренность  почек,  обнаружившая  себя  листьями,  прибывала,  кажется,  на  глазах,  пёрла,  растопыривалась   в  разные  стороны.  День  ото  дня  листья  становились  всё  крупнее,  а  их  цвет  всё  ярче,  всё  насыщенней.

Одновременно   появлялись  и  крепенькие  ростки,  которые  также  неудержимо   видоизменялись,  преобразовываясь  в   пирамидки,  усыпанные  цветами.    Цветки     каштана    кремового  оттенка   с  розовым  нутрецом,   махровые  по  краю  и  с  мохнатым   пучком,    торчащим   изнутри,   упругие,  восковые.  Подуешь  -  не  шелохнутся.

Ко  времени  полного  цветения  деревья    являли   собой  сочно-зелёную  массу  листьев,   густо  уставленную   ажурными    пирамидками  соцветий,    тонко  благоухающих,   источающих   едва  уловимое   свечение,   потому  и  названных   свечами.  Ничего  красивей  я  в  жизни  не  видела.

Машины  по  Советской  почти  не  ходили,   а  вечерами  их    вовсе  не  было.  Улица  освещалась   неярким  жёлтым  светом     электрических  лампочек,   прикрытых   сверху   конусообразной  жестянкой.   Лампочки,  примерно  по  две  на  квартал,  висели  посередине   натянутой   через   дорогу  проволоки.    На  ветру   жестяной  абажур  раскачивался  и  скрипел,  а  вокруг   по  мостовой,  тротуарам  и  газонам   гуляли  тени.

Чуть  стемнеет,  дорогу   заполняли    школьники,  которые,   высыпав   из  близлежащих  домов,  дворов  и  проулков   под  каштаны,   «ходили»   весь  вечер  из  конца  в  конец  улицы.    Им  был   понятен  вопрос:  «Ты  сегодня  «ходить»  идёшь?».  Ритуал  заключался  в  том,  что   человек   пять-семь  девочек   или   мальчиков,   одноклассников,    товарищей,   подружек,      сцеплялись   «подручки»   и  шли   шеренгой   по  одной  стороне   дороги,  а,  дойдя  до  конца,   разворачивались   и  следовали   обратно  уже   по другой  стороне.   Таким  образом,   масса  подростков    двигалась  сплошным,  закольцованным    потоком    в  прогулочном    темпе  и  ритме.   Круженье  сопровождалось       шарканьем  и  хлопаньем   об  асфальт   подошвой   обуви   пары  сотен  ног,   ступающих  совместно,  в   заданном   порядке.   Периодически  каждая  шеренга   вплывала  в  зону  света,  очерченную  жестяным  светильником,  и,  прошествовав,   покидала  её,   плавно  и  постепенно  поглощаемая  межфонарной  тьмой.

Разгорячённые,   подростки    жадно  вглядывались  в   лица   идущих   навстречу,    что-то  возбуждённо  обсуждали,   преувеличенно  хохотали.    Невзначай   высматривали   в    дальних,    только  появляющихся     шеренгах    абрис   некого  (или  некой),   одного,  единственного,  выделяемого   из  всех  и  не  подозревающего  об  этом.   

Упоительно  важно  и  увлекательно    было    для  них  это   кружение;    перенасыщено  их  существование,   их   совместное   вызревание   под   цветущими   каштанами. 

Они   ходили    тёплыми,   короткими    вёснами   и   душным  летом,  и  долгой  мягкой   осенью,  когда  плоды  каштанов  созревали  и  начинали  вываливаться   из   своих  колючих  коробочек.   Коричневые    полированные    кругляши    уютно   укладывались  меж  травой  и  опавшими  листьями,  со   звонким  постукиванием    ударялись   об  асфальт  тротуаров  и   мостовых.    Нет  звука  мелодичней   этого.   Нет  ощущения   сладостней  сжимаемого  ладонью   атласного,   лоснящегося   каштана.

Бешеный  каштан  рос  за  углом.   Он  не  был  ни  огромным,  ни  старым.   Ствол  его    непонятно  изгибался  -  больше  таких  кривобоких  каштанов    не  было.    И  он  упорно  расцветал    осенью.  Его  свечи   срывало   ветром,   хлестало   осенними   ливнями.  Что  становилось  с  его  плодами?   Их  никто  никогда  не  видел.  Может  быть,  они   и  зрели,  но,  сорвавшись,   увязали   в  зимней  слякоти.

Что  он  был  такое,   бешеный  каштан?   Какое  послание   транслировал?    Что  обозначил?   Можно  исписать   листы    метафорами    и  толкованиями   его  своеволия,   своенравия,   упорства.

Наперекор   всем,  самому  времени,    самой  природе...   Наперекор,  страшно  сказать,  божественному  миропорядку...   Мятежник,  изгой,  парус  одинокий.    Свой  закон,  свой  порядок.  Всё  проиграно,  но  свой!  Идиот!   Блажной,  юродивый...

А,  может  быть,  каштан  был  вечным   подростком,  застрявшим  в  собственном   упрямстве,  в  неколебимом  намерении  проложить   единственный  и  неповторимый   путь?..

Эта  пора  жизни  вспоминается   с  нежностью,  с   многозначительной    усмешкой,   но  мало  кто   пожелал  бы  в  неё  вернуться.  

       Виктория Куренкова

     Апрель    2014   Ришон ле-Цион