КАРИНА

                                                           

Мама  и  бабушка  очень  беспокоились  о  моём  здоровье.  Прислушивались  к  каждой  моей  жалобе  и  даже,  если  жалоб  не  было,  буквально,  к  каждому   дыханию.  Быстро  усвоив   это,  я  тоже  начала  к  себе  прислушиваться:  где  что  кольнёт,  где  что  потянет.   Я  была  девочкой   вполне  здоровой,  но  раз  это  было  так  важно,    тоже  находила    тревожные  симптомы.    Думаю,   что   этим  я  навлекла  на  себя   кучу  зряшных  обследований  и  лечений,  но  факт  остаётся  фактом:  моё  сравнительно  благополучное  детство  прошло  в  постоянных  страхах  и  тревогах  о  здоровье.   Бабушка  была  знаменитым  на  весь  город  зубным  врачом,  даже  преподавала  в  зубоврачебной  школе.   Мама  была  педиатром  -  с  успехом   лечила  полгорода  детей,  чужих  и  «своих»:  соседей,  родственников   и  знакомых.  Но,  если  у  меня,  не  дай  бог,  поднималась  температура,  они  обе  становились  жалкими  и  беспомощными.  Особенно  мама  терялась  и  паниковала.  Говорила:  «Ничего  не  понимаю,  ничего  не  помню!».  И  мне  каждый  раз   передавался  их  страх,  я  жалела  себя  и  думала,  что  вполне  может  быть  это  и  есть  начало  конца.

Чрезмерное   внимание  к  моему  здоровью  со  стороны  бабушки  и  мамы  оставляло    простор   для  манипуляций.   Однажды,  гуляя  во  дворе,  мы  подрались  с  Лёнчиком  -  рыжим.  Нам  было  лет,  наверное,  по  шесть.  Он  был  действительно  огненно - рыжий  и  весь  в  веснушках,  и  я  была  огненно - рыжая  и  в  веснушках.  Я  ему  сказала:

-  Рыжий!  Иди  сюда! -  или  что- то  в  этом  роде.  А  он  мне,  конечно  же,  ответил:

- Сама  рыжая!  

Ну  и  слово  за  слово.  Начались  выяснения,  кто  каков.  Я  уверенно   заявила,  что  я  каштановая.  Он  придвинулся   неприятно  близко  своей  головой  к  моей  голове  и  предложил  Верке,   ещё  одной  нашей  соседской  девочке,    констатировать,  что  мы  одинаковые.   Подлая   Верка   констатировала.   Я  была  посрамлена  и,   в  качестве  реванша,   оттолкнула  Лёнчика  изо  всех  сил  руками.    Он  сел  на  задницу  на  острые  булыжники,  которыми  был  вымощен   двор.  Наверное,  ему  было  по - настоящему  больно,  потому  что  он,  никогда  ранее  не  проявлявший  агрессии,   вскочил,  подбежал  ко  мне  и,  подпрыгнув,  стукнул  меня  ботинком   в  живот.  О  -  ботинком!  О  -  в  живот!   Могу   сегодня   признаться,  что  это   было  не  сильно  и  не  больно.   Но  вся  ситуация  сложилась   для  меня  как - то  обидно  и   проигрышно.   Главным  в  ней  было  то,  что  я  не  каштановая,  но  как  раз  это  осталось  за  скобкой,  а  главным  стало:  О  -  ботинком!  О  -  в  живот!   И  я,  рыдая,  побежала  домой  жаловаться.   Я  понимала,  что  ябедничать  некрасиво,  однако  случай  был  экстраординарный.

Бабушка  и  мама  отнеслись  к  моей  жалобе  абсолютно  серьёзно.  Причина   их  не  волновала:  в  детские  ссоры  и  обиды  они  по  возможности  не  вмешивались,  но  ботинком  -  в  живот!  Мама  Лёнчика,   Шура  «нижняя»,  мыла  в  нашей  коммуналке  «общие  ходы».    Их  семья  жила  в  полуподвальном  помещении   под  нами.  «Связываться»  с  ней,  «выяснять  отношения»  было  не  в  наших  обычаях.   Другие  не  церемонились,  выясняли  отношения  «на  весь  двор»,  чем  громче,  тем  убедительней.   Мы,  дети,   рано  усвоили,  не  очень  понимая  значения,  но,  ощущая,  как  это  стыдно  и  преступно,   кто  «родил  от  румына»,   кто  «немецкая  подстилка»,  а   кто  «приволок  вагон  ковров  из  Германии».   Моя  семья,  не  побоюсь  этого  слова,  была  выше  всего  этого.   Поэтому  мама  и  бабушка  тут  же  отмели  моральную  сторону  дела  и  занялись  клинической.  А  мне  всё - таки  очень  хотелось,  чтобы  Лёнчик   был  ну  хоть  немного  наказан,  и  я   горечь  поражения  компенсировала  как бы  «дикой  болью»  в  животе.   Интересно,  что  я  действительно  «как  бы»  чувствовала  эту  боль  и  по-настоящему  страдала  от  неё.

  Меня  уложили  на  тахту,  оголили  и  внимательно  прощупали  и  простучали  живот.  Я  орала,  что  больно  «и  здесь», «и  здесь», «и  здесь»,  -  куда  бы  ни  дотронулись   мамины  руки.  Хорошо,  что  у  взрослых  хватило  здравого  смысла  не  вызвать  «скорую  помощь»,  а  к  этому  было  близко.  Час  я  прорыдала,  лёжа  на  тахте  с  холодным   компрессом  на  животе  и,  кажется,  заснула.

Результатом  этого  происшествия  явилось  повышенное  внимание  мамы  и  бабушки  к  моему  животу.  Если  у  ребёнка  после  каждой  пробежки  и  даже  быстрой  ходьбы  спрашивать,  не  болит  ли   живот,  он  сам  начнёт  прислушиваться  и,  ручаюсь,  обязательно  ощутит  что-нибудь  болезненное,   причём   это  будет  чистой  правдой.   Мне  запретили  прыгать  по   плоским  каменным  плитам,  которыми  был  вымощен  наружный  край  тротуара  нашей  улицы.   Прыгая,  я  ещё  вертела  правой  рукой  снизу  назад,  вроде,  как  пропеллером,  а  левой  рукой  так  не  получалось.   Мне  казалось,  что  это  верчение  позволяет   подпрыгивать  выше.  Я  очень  любила  прыгать  по  плитам.  Теперь  это  занятие  оказалось  опасным  и  под  запретом.   В  детском  саду  предупредили  воспитателей,  и,  во  время  подвижных  игр  детей,  я  сидела  на  «скамейке  запасных».   Я  сама   ощущала  себя  сосудом,  наполненным  до  краёв,  и  несла  этот  сосуд,  боясь  расплескать  содержимое.    Дальше  -  больше.  Мама  и  бабушка  заподозрили  аппендицит.  Начались  воспоминания  о  страшных  случаях,  когда  «вовремя  не  определили»  и  «было  уже  поздно»  -  ребёнок  погиб  от  перитонита.   Начались  разговоры,  что  «лучше  раньше,  чем  позже»,   «лучше  предупредить,  чем,  когда  он  (аппендикс) сам  лопнет  и  гной  разольётся  по  брюшине».  Круг  смыкался.

Папа  в  моё  воспитание  не  вмешивался.  Он  просто  обожал  меня  и  позволял  мне  обожать  его.  Тем  более,  что  в  медицинских  вопросах  авторитет  мамы  и  бабушки  был  непререкаем.  Необходимость  операции  его  огорчала,  но  сомнению   не  подвергалась.  «Резать,   непременно  резать!»,  простите  за  цитирование.

Конечно,  оперировать  меня  должна  была  «лучший   в  городе»  детский  хирург  Потапова  Зинаида,  а  отчество  её  я  не  помню.  Ассистировать  -  тоже  лучшая  в  городе,  но,  как  бы  номер  два  и    поэтому  только  ассистировать  -  Вера  Константиновна.  Тут я забыла  фамилию.   Имена    подлинные,  и  это   в  прошлом  достойные  женщины  и  хорошие,  заслуженные   врачи.    И  ни  Зинаида  Потапова,  ни  Вера  Константиновна,  ни   беззаветно  любящие  меня  родители  и  бабушка  не  были  виноваты  в  том,  что  операция  аппендицита  производилась  в  те  времена  под  местным  наркозом.

Операция  началась  с  того,  что  по  животу  заскользил   ватный  тампон  с  холодным,  так  я  думаю,  раствором  йода.  Прикосновение  мокрого  ледяного   тампона   было  райским  наслаждением  по  сравнению  с  тем,  что  последовало  за  этим.   Я  ощутила,  как   по  моему  телу   сверху  вниз  двинулось   нечто  тупое,  невероятно  тяжёлое,    очень  болезненное  и  неприятное.   С  живота  под  попу   что - то  заструилось,  по-видимому,   кровь.  Меня  затошнило,  закружилась  голова  и  белый  свет  начал  сокращаться  в  размерах  до  носового  платка.

- Ну,  так  что,  ты  покупаешь  пианино?  -  услышала  я  голос   одной  из  хирургинь.

- Конечно,   покупаю.  Не  могу  только  достать  то,  что  хочу,  -  ответила  вторая

- А,  какое   ты  хочешь?

-  Говорят,  «Красный  Октябрь»  хорошее,  а  есть  только  «Одесса».

-  «Одесса»  тоже  неплохое.  Лариса  купила  «Одессу».  Очень  довольна.

-  Нет,  настройщик  сказал,  что  звук  не  тот  и  рассыхается  быстро.  Дерево  не  выдержанное.

- Зато  «Одесса»  красивая,  под  мебель.

- Это  -  да.  «Одесса»  коричневая.

- Покупай  «Одессу».  На  чёрта  тебе  «Красный  Октябрь».  Он  чёрный.

- Может,   куплю  «Одессу».  А  то  все  деньги  растрачу  и  вообще  ничего  не  куплю.

- Покупай.

Так  они  беседовали  в  сопровождении   отвратительного   стука  металлических  инструментов,  падающих  в  металлическую  же  посуду,  и  в   это  время  реально,  а  не  фигурально  тянули  из  меня  кишки.    Я  всё  чувствовала:  именно,  как  вытягивают  кишки,  что-то  делают  с  ними,  а  потом  запихивают   их  обратно.  Или,  подробности  я  уже  дофантазировала  сама.   Я   злилась,  оттого  что   мои  дорогие,  любимые  мама  и  бабушка  оказались  такими  предателями  и  обрекли   меня  на  эту  смертную  муку  и,  главное,   врали,  что  больно  не  будет!  И  папа  врал!  И  из  этой  западни  уже  не  вырвешься  до  конца.   Скорей  бы  только   всё  закончилось.   Я  изнемогала  от  обиды,   боли  и  беспомощности.    Вопрос  выбора  марки  пианино  почему - то  не  увлекал   меня.   Мне  было  очень,  очень,  очень,  очень  больно.   Я  застонала.

-  Сейчас,  сейчас,  милая.  Уже  заканчиваю  -  сказала  одна  из  хирургов,  заглянув  за  сооружение  из  проволоки  и  простыни,  отгораживающее  мою  голову  от  остального  поля  битвы.  И  тоже  соврала.  Мучения   ещё   длились  и  длились.  Наконец,  инструменты  прогремели  особенно  громко  и  кучно,  и  хирург  сказала:

- Всё.  Везите  в  палату.

В  коридоре  над  каталкой  склонилось  озабоченное  лицо  мамы:

- Ну,  как  ты,  рыжечка?  Очень  больно?

Я  ничего  не  ответила,   а   из  моих  глаз  сами  собой  покатились  слёзы.

В  огромной  палате  стояло  кроватей  около  тридцати.  Четыре  ряда,  штук  по  шесть - семь.  Тут  находились  дети  обоих  полов  и  всех  возрастов:  от  подростков  до  совсем  маленьких,  и  даже  несколько  мамочек  с  грудничками.  После  операции  у  меня  всё  болело.  Хотелось  пить  и  спать.  Пить  не  разрешалось,   что  было  ещё  одной  пыткой.   Мама  смачивала  мне  губы  мокрой  марлей.  Это никчёмное  занятие   ничуть  не  утоляло  жажду.  Заснуть  я  не  могла,  потому  что  через  несколько  кроватей  от  меня  крошечный  грудной  ребёночек  всё  время  плакал.  Он  даже  не  плакал  -  на  настоящий  детский  плач  у  него,  видимо,   не  было  силёнок,  -  а  слабенько   скворчал  на  одной  ноте,  безостановочно  жаловался.   

К  вечеру  ко  мне  пришёл  папа.  Ему  на  плечи  был  как-то  криво   накинут  белый  халат,   на  рукавах   болтались  верёвочки  завязок.  Он  поставил  в  узком  проходе  между  моей  и  соседней  кроватью  табуретку  и  спросил:

- Хочешь,  я  тебе  почитаю?

Папа  открыл  принесённую  с   собой   книжку  детских  рассказов  Куприна  и  начал  читать.  Я  краем  глаза  рассмотрела  в  перевёрнутом  виде  смешное  название:  «Ю-ю».   У  папы  был  красивый,  сочный   голос.  Читал  он   соответственно   моменту   деликатно,   вполголоса,  пригнувшись  ко  мне,  но  всё  равно  получалось   выразительно  и  артистично.   Я  погрузилась  в  слушание  и  отвлеклась  от  своей  боли.  Обезболивать  послеоперационный  период   в  те  времена   было  не  принято.  Опасались,  чтобы  пациент  не  стал  наркоманом.  Поэтому  несколько  последующих  дней  тоже  были  тяжёлыми.  Папа  приходил  каждый  день  после  дневного  сна,  который  тут  назывался  «мёртвый  час»  и  читал  мне  до  вечера.

На  последней  в  нашем  ряду  кровати,  в  углу  лежала  девочка,  возле  которой  постоянно  крутились  взрослые.  Вообще  к  больным  детям  родителей  не  пускали  -  боялись  инфекции.  Моего  папу  пускали  «по  блату»,  потому  что  мама  была  детским  врачом,  а  врачи  в  городе  все  друг  друга  знали,  и  мама  была  знакома  с  «самой»  Потаповой.  А  возле  этой  девочки  по  имени  Карина,  днём  и  ночью  находились  люди,  ухаживали  за  ней.  Я  сначала  не  поняла,  что  с  Кариной,  а,  когда  разглядела,  была  так  потрясена,  что  уже  не  могла  думать  ни  о  своём  ноющем  животе,  ни  о  коварстве  родных,  обманом  завлекших  и  ввергнувших  меня  в  это  испытание,   ни  о  рассказах  Куприна,  ни  о  чём,  кроме  этой  несчастной  девочки.  Она  была  приблизительно  такого  же,  как  я  возраста  и  роста,  но  её  искорёженные,  мосластые  ноги  были  развёрнуты в  обе  стороны  под  прямым  углом  к  туловищу  и  закованы  в  кожаную  броню.  Броню  иногда  снимали,  чтобы  позволить  Карине  справить  естественную  нужду  и  после  этого  вымыть  её.  Кожаный  корсет  доходил  до  пояса,  руки  девочки  были  свободны,  но  тоже  искорёжены,  и  пальцы  сросшиеся.  Карина  била  руками  женщин,  которые  за  ней  ухаживали.   Голову  её     обрамляли  спутанные,  торчащие   во  все  стороны,  пружинистые   волосики.   Лицо  Карины  большим   безгубым   ртом  и  круглыми  глазками  без  ресниц   напоминало  лицо   лягушонка.   Оно   выражало  два  состояния:  Карина  хохотала  в  голос,  широко  открыв  рот,  если  была  удовлетворена,  и,  так  же,  в  голос,  открыв  рот,   кричала  и   бесслёзно  плакала,  если  испытывала  дискомфорт.

Потрясением  для  меня  стало  открытие,   что  девочка  тут  в  палате  не  лечится,  а  живёт.  Что  пребывание  здесь  её  удел,  её  судьба,   и  никакого  другого  предназначения    для  этого  человеческого  существа   нет  и  быть  не  может.  Карина   вызывала   у  меня   острую,   щемящую   жалость.    И  вместе  с  тем   страх,  ужас  и  непонимание:  как  такое  могло  возникнуть  и  почему  с  ней  такое?  Жизнь  открывалась  новыми  глубинными  сторонами,  сулящими  неожиданные  опасности  и  страдания.   Однако  сквозь  эти   раздумья  явственно    пробивалась   спасительная   мыслишка,  что  моя  операция  уже  позади,  что  всё  в  порядке,  и  -  какое  счастье!  -  я  скоро  отсюда  выйду.

 Видно  было,  что   папа  тоже  испытывает  при  виде  Карины   шок  и  сострадание.   Мы  с  ним  как  бы  сравнялись  в  этом,  и,  услышав   очередные  крики  из  страшного  угла,  обменивались  сосредоточенными,  серьёзными  взглядами.   Один  раз   папа  сказал:

- Давай  будем  приходить  проведывать  Карину,  когда  ты  выпишешься.

- Конечно,  давай  приходить,  -  ответила  я.

Скоро  меня  выписали  из  больницы,  и  через  пару  недель  мы  с  мамой  уехали  в  Евпаторию  -    «оздоравливаться»   после  операции.    Мы  провели  в   Евпатории    всё   лето.   Из   этого   я  вынесла  урок,  что  обиженным  судьбой,  несчастным  людям  нужно  помогать,  но,  что    благие  намерения  не  всегда  осуществляются.   Карина  осталась  в  моей  душе  первым  камнем  больной  совести.

                                    

 

                                                                                                                                    Ришон ле-Цион.  2012г.