Повесть  о  первой  любви

Мы  с  ним  сидели  рядом  на  горшках.  Эта  специальная  комната  так  и  называлась  -  «горшечная»,  и  нас  «высаживали»  в  ней  на  горшки  всей  группой  по  расписанию:  после  завтрака,  перед  прогулкой;   после  обеда,  перед   дневным  сном  и  после  полдника,  перед  «разбором»,  то  есть  временем,  когда  родители   разбирали  нас  по  домам.  Мы  были  уже  не  самые  маленькие -  лет  по  пять,  по  шесть  -  и  чувствовали,  что  что-то  тут  не  так.  У  взрослых  так  не  бывает,  чтобы  мальчики  и  девочки  сидели  на  горшках  в  одной  комнате.  Поэтому   все  наши  сидения  превращались  в  заседания,  во  время  которых  мы  дискутировали  по  следующему  вопросу:   кто  через  кого  будет  проходить,  когда  горшечную   разделят  на  «М»  и  «Ж».    Горшечную   должны  разделить   apriori,  и  это  сомнению  не  подвергалось.   Но  стену  можно  было  поставить   лишь  одним  способом  -  поперёк,  и  тогда  кто-нибудь  через   кого-нибудь  обязательно  должен  будет   проходить.   Мальчики  говорили,  что  их  комната  будет  вторая,  и  они  будут  проходить  через  девочек,   и  таким  образом   охранят   свой   суверенитет.  А  девочки,  естественно,   отстаивали   обратный  порядок  вещей.   Мальчики  возражали,  что,  если  девочки  будут  проходить  через  мальчиков,  то  тогда  девочки  «всё  увидят».  А,  вроде  как,  если  мальчики  через  девочек,  то  и  смотреть   особенно  не  на  что.   Это  было  логично,  но  обидно.  И  девочки  говорили:  «Подумаешь,  всё  увидим!  Подумаешь,  всё  увидим!  Хи - хи - хи!  Мы  и  так  уже  всё  видели!»

Горячие  споры  на  тему  «М»  и  «Ж»  длились  постоянно   и  к  соглашению  не  приводили.  Я  думаю,  что,  если  бы  я  сегодня  могла  заглянуть  в  горшечную,  я  увидела  бы  там  мальчиков  и  девочек,  сидящих  на  горшках  и  спорящих,  кому  через  кого  проходить.

В  детский  сад  меня  отдали  в  пять  лет,  исключительно  для  того,  чтобы  «ребёнок   освоился  в  детском  коллективе  перед  школой».  А  до  этого  растила  дома  бабушка.  Бабушка  была  культурной  женщиной,  научила  меня  читать  и  писать  и  подробно  отвечала  на  мои  многочисленные  вопросы  по  любому  поводу.   Детского  коллектива    и  во  дворе  хватало,  но,  считалось,  что  до  школы   девочку  всё  равно  нужно  обязательно  отдать  в  детский  сад.  Я  родителям  доверяла  и,   хотя    волновалась  немного  перед  первым  посещением,  но  шла  в  сад   безбоязненно.

Первый  день  потряс  меня   глиной.  

Через    деревянную  дверь    в  сплошной  стене  мы  с  мамой   вышли   на  неожиданно   огромную,  зелёную,  залитую  солнцем   территорию.    Нам  указали  направление,  и  мы  подошли  к  навесу  средней  группы,  где  среди  детей,  на  крошечном  детском  стульчике  громоздилась   воспитательница    Мария  Фёдоровна  -  крупная  немолодая  женщина  с  косами,  закреплёнными  на  голове  короной.    Мария  Фёдоровна   без  лишних  сантиментов,  внимательно  глянула   на  меня,   а  я  внимательно  глянула  на  неё,  и  мы  поняли  друг  друга.   Я  увидела,   что  она  нормальная  тётка,  а  она,  видимо,  что  я  нормальная,  вменяемая  девочка,  только  рыжая  и  в  веснушках.   Плакать,  или  там  цепляться  за  маму  ничуть  не  хотелось  -  не  маленькая.  Мама,  смущённая   и  грустная,  поцеловала  меня   и  ушла,  а  я  осталась.

Под  навесом  стояли  маленькие  деревянные  столы  и  возле  каждого  из  них  по  четыре  маленьких  стульчика.    Маленькая  мебель   -  это  было,  как  сейчас  говорят,  «прикольно».  Дома   такого  не  было,  и  мне  сразу  понравилось.   За  столами,  на  стульчиках  сидели  дети,  и  я  села  на  указанное   место.    Начиналось  занятие  под  названием  «лепка».

Перед  каждым  ребёнком,  и  передо  мной  тоже,   на  прямоугольной  фанерке  лежал    серо - буро - красноватый,   размером  с  большой  снежок,  влажный  ком  глины.  Сразу  захотелось  дотронуться  до  него,  и,  когда  прозвучало   разрешение  «размять  глину»,     руки   погрузились   в  оказавшуюся  на  ощупь   мягкой   и  необыкновенно  приятной   массу.   Я  с  наслаждением    разминала,   расплющивала   глину,   месила,  комкала  и  жмакала  её.  Особенно   интересно   было  взять   два  куска    в    жмени  и  с  силой   сжать  их.   Глина  выдавливалась  между  пальцами  сплошными  ленточными  полосками,  которые   грациозно  струились  и  выкладывали  на  фанерке   причудливые   горки.  Эти  горки  можно  было    снова  смять  и  снова  продавливать.  Ощущение  проскальзывающей  между  пальцами  глины  было  незнакомым  и  необыкновенно  приятным.   Лепка  оказалась  полным  блаженством.  Когда  глина  была  согрета  и  размята,  воспитательница  показала,  как  лепить  из  неё  корову.  Трудно  было  оторваться  от  жмаканья  и  комканья,  но  придавать   глине  форму  мне  тоже   понравилось,  тем  более   что  получалось  не  хуже,  чем  у  других.  

Свежеслепленные   фигурки   поставили  на  какую-то  плоскость  сохнуть,  и  сразу  образовалось   целое  стадо  рыжих  коров.   Это  тоже   вызывало  изумление  и   восторг.  Короче  говоря,  лепка    покорила  меня  и  раз  и  навсегда  примирила    с  детским  садом.  Я  с  трудом  дождалась  следующего  дня,  а  он,  этот  следующий  день  и  вправду  принёс  мне  новое,  сильное  впечатление.

К  нам  привели   новенького,  и  Мария  Фёдоровна  сказала: «Познакомьтесь,  дети.  Саша  Камышов   (имя  подлинное)  будет  посещать  нашу  группу».   Напряжённый,  испуганный   мальчик  стоял   в   окружении   мамы,  папы   и   бабушки   и,  казалось,  не  вполне  понимал,  что  происходит  и  чем  ему   всё  это   грозит.  Когда  наступил  обряд  прощальных  целований,  Саша,  начал  тихо  поплакивать,  а  потом,  переходя  из  рук  в  руки  своих  родителей,  как бы  раскочегаривался,  и,  когда  очередь  дошла  до   бабушки,   вцепился  в  её  платье  и  взревел  во  всю  силу.   Необходимо  было  принимать   меры.  Полицейские  функции  исполняла  нянечка   баба  Рая.  Она  крепко  обхватила  Сашу   поперёк  туловища  и  зажала  у  себя  подмышкой.  Было  видно,  что  её  действия  хорошо  отработаны  и  их  эффективность  не  раз  находила  подтверждение.

 - Идите,  идите!  -  сказала  баба  Рая  родителям  Саши, -  Небось,  золотая  слеза  не  выкатится.

Родители,  спотыкаясь  друг  о  друга,   попятились  к  калитке,  а  Саша  неожиданно  извернулся,  выскользнул   из - под  локтя   бабы  Раи  и  не  побежал,  -  нет,  -  упал  на  колени  и  пополз  за  своими  родителями,  рыдая  и  воздевая   к  ним  руки.   Это  была  драма!   Моё  сердце  ёкнуло  и  наполнилось  нестерпимой  жалостью  к  мальчику,  испытывающему    страдание  и  муку.   Возник  немедленный  импульс  помочь  ему,  осушить  слёзы,  сделавшие  огромными  его  синие  глаза,  разгладить  спутавшиеся  от  пота  и  борений   волосы.  Прикрыть,  защитить,  охранить.   

Думаю,  что  всё  разрешилось  благополучно.  Саша  Камышов  привык  к  саду  и   начал  приходить  спокойно,  как  и  все  остальные  дети.  Не  то  было  со  мной.  Во  мне  будто  бы  заработал   скрытый  механизм,  проснулся  неожиданный  вектор,  заставлявший   ощущать  присутствие  Саши  Камышова  и  выделять  его  из  всех  остальных  с  первой  секунды,  как  его  ножки  ступали  утром  на  садиковую  территорию   и  до  той,  когда  он  покидал  наше  общее  пространство.  Я  и  дома  пребывала  в  ощущении  Саши,  и  это  изменило  ритм  и  смысл  моей  жизни.   Дом  стал  необходимостью,  которую  нужно  было  перетерпеть,  переждать,  чтобы  утром  погрузиться  в  блаженство  целого  дня,  в  котором   я  находилась   совместно   с  Сашей  Камышовым.  Саша  Камышов  пронизал  все  поры  моего  естества.   Действительность   преломилась  сквозь  призму  его  существования.  Мир  сместился  и  сдвинулся.  Я,  конечно,  это  состояние  не  осознавала,  но  ощущала,   испытывала.    Мы  сидели  рядом  на  горшках,  и  это  было  счастье.

Создание  стада  оказалось  процессом,  растянутым  во  времени.   Видимо,  Марией  Фёдоровной  владела   тяга  к  совершенству.  Через  неделю  мы  раскрашивали  высохших  коров   белой  краской.    Мы  обмакивали  кисточку   в  плошечку  с  разведенным  водой  зубным  порошком.   Набрать  краску   на  кисточку  и  донести  до  скульптуры,  не  уронив  на  стол  кляксу,   было  чрезвычайно  сложно.   К  тому  же  коровы  получались  мокрыми  и  серыми.   К  утру  они  побелели,  но   это  не  убеждало.   «Таких  коров  не  бывает»  -  заявила  я  со  свойственной  мне  уже  тогда  категоричностью.  Хотя,  какими  бывают  коровы,  я  к  тому  времени    ещё  и  знать  не  знала.  Мария  Фёдоровна  сказала,  что   их  нужно   раскрасить   чёрной  краской  -   покрыть  пятнами.  Для  меня  это  превратилось   в  пытку.   Кисточка  не  подчинялась   и  соскальзывала.  Моя  корова  обрела  масть  зебры,  а  полосатых  коров  уж  точно  не  бывает.    Я  была  разочарована.   Так  пластические  искусства  и  не  дались  мне,  о  чём  я  всю  жизнь  искренне  жалею.

Через  двадцать  пять  лет  я  служила  зав. литературной  частью  Крымского  театра  кукол.  Работая  над  восстановлением  истории  театра,  я  обнаружила  документы,  в  которых  говорилось,  что  Мария  Фёдоровна  Руденко  и  ещё  две  воспитательницы  детских  садов:  Тамара  Абрамовна  Синани  и  Мария  Константиновна  Шуринова   создали  в  Симферополе  в   1939-ом  году  театр  кукол.  Они  сами  писали  пьесы,  сами  мастерили  из  папье-маше  и  остатков  тканей  кукол.   Они   показывали  спектакли  в  детских  садах  и  даже  ездили  в  телеге  по  окрестным  деревням.  Мария  Фёдоровна  была  официально  назначена  директором  театра.  На  двух  снимках  39-го  года  Мария  Фёдоровна   сфотографирована  с  неизменными  косами,  уложенными  короной  и  даже  не  кажется   моложе.  В  52-м  году,  когда  я  пришла  в  детский  сад,  созданный  ею  театр  кукол  процветал,  но  Мария  Фёдоровна  к  нему  отношения  уже  не  имела.

Из  всего  распорядка   жизни  самыми  нелюбимыми  для  меня  были  часы  дневного  сна.  Трудно  было  среди  весёлой,  энергичной  деятельности  затормозить  и  заставить  себя  заснуть.  И  вообще,  спать  днём  -  это  для  маленьких.  Воспитатели,  в  виде  самого  строгого  наказания,  оставляли  шалунов  лежать  в  кровати,  когда  тихий  час  уже  заканчивался,  и  дети  вставали  и  шли  играть.  Пытка  бездеятельностью.

Мы  спали  на  раскладушках.  Две,  скреплённые  в  центре  винтами  буквы  Х,  соединялись  в  верхних  точках  длинными  рейками.  На  рейки  натягивали  грубую,  темно - серую  парусину.  Раскладушки  складывались  и  стояли  плотно  прижатые  друг  к  другу  в  углу  большой  комнаты,  за  занавеской.  Перед  тем,  как  лечь  спать,  дети  устанавливали  свои  раскладушки   в  ряд,  раскрывали  их  и  стелили   постель.   Парусина  крепкая - крепкая,  а  частенько  под  кем - нибудь  прорывалась.   Это  было  целое  представление.

Сначала  дырка  была  небольшая,  и  в  неё  проваливался  только  кусочек  ребёнка.  Чаще  всего  это  была  попка.  Затем  нужно  было  особым  образом  пошевелиться,  чтобы  дырка  прорывалась  дальше.   С  характерным  звуком  рвущейся  ткани  дырка   расширялась  и  расширялась.   Естественно,   каждый  такой   звук  дети  встречали  хохотом.  Нянечка  сердилась  и  грозила  наказанием.    Наконец   дырка  расширялась  окончательно,  и  мальчик  или  девочка  проваливались  сквозь  неё  на  пол.  Дети  хохотали  до  изнеможения.  Тихий  час  был  испорчен.  Героя  дня  перекладывали  на  запасную  раскладушку,  а  рваную  родители  забирали  вечером  домой  -  штопать  парусину.

Однажды  во  время  тихого  часа  «дала  треск»  раскладушка  Людки  Бродской  (имя  подлинное).  Всё  происходило  по  обычному   распорядку:  маленькая  дырочка,  больше,  больше,  и  Людка  с  грохотом  вывалилась  на  пол.  Дети  отсмеялись   своё  и  затихли,  даже  кое - кто  заснул,  а  Саша  Камышов  всё  не  унимался.    Хохочет  и  хохочет.   Уже   успокоится  и  снова  прыскает  из - под  одеяла.  Тихий  час  закончился,  и  баба  Рая  пожаловалась  воспитательнице.  Та  присудила  Саше  лежать  ещё  час.  Все  ушли  во  двор,  под  навес,    а  обиженный  Саша  Камышов  был  обречён   прозябать   в  тоске  и  слезах  на  своей  раскладушке,  посреди  опустевшей  комнаты.

И  тут  я  почувствовала,  что  наступил  мой  черёд,  мой  выход.    Что  я  могу   дать  понять,   доказать,   выразить...  Я  притащила  к  Сашиной  раскладушке  маленький  стульчик  и  решительно  села  возле.   Целый  час  я   рассказывала  Саше  сказки  и  истории,  коих  знала  множество.   Саша  перестал   плакать  и  внимательно  слушал   мои  монологи.   Воспитатели  и  нянечки   из  других  групп,  перешёптываясь,  заглядывали  в  нашу  комнату.

 - О!  Жена  декабриста,  -  хихикнула  одна  и  тихо  прикрыла  дверь.

А  мною  владело  вдохновенье.   Я  дорвалась.  Оказалась  необходимой  и  незаменимой  для  Саши  Камышова.  От  этого  я  испытывала  восторг  и  наслаждение  примерно  такое  же,  как...  как...  как...   как,  когда  месила  глину  и  продавливала  её   между  пальцами   рук!    

Детский  поступок  определил  алгоритм  моего  поведения  на  всю  жизнь.  С  тех  пор  и  до  сегодняшнего  дня  я  рассказываю  любимым  сказки.  Это  сильная  сторона  моей  личности,  и,  в  конечном  счёте,  она  сделала  меня  счастливой.

 

                                                                                                           Ришон  ле-Цион,  2012 г.