Последний год с мамой
Женщина – больная,
Мужчина – ребёнок.
Жюль Мишле
Тяжело тому, на ком земля.
еврейская пословица, сказанная
Софьей Григорьевной Луцкой
Весна
Каждый год, 25-го февраля мы отмечали день свадьбы родителей. В 1994-м я отправилась поздравить их с 48-летней годовщиной. Родители уже лет пять, как отделились от нас, переехали из коммуналки в центре города в район новостроек. Совсем недавно этот район считался «у чёрта на куличках» и был непопулярен. Со временем люди поумнели, оценили прелесть чистого воздуха, построенных по зарубежной планировке удобных домов, разделённых к тому же изрядными пространствами. Летом в благодатном климате центрального Крыма - в меру влаги, в меру тепла - растительность между домами просто буйствовала, а в мягкие, как в 94-м, зимы, за три дня до наступления весны, здесь уже начинало зеленеть, и фруктовые деревья покрывались белой и розовой дымкой цветенья. Родители жили на седьмом этаже, одного из последних по улице домов. Под балконом их квартиры во все стороны тянулась лесополоса, за ней открывались поля, холмы, ещё лесополосы. На горизонте смутный в непогоду и чёткий ясным солнечным днём проступал трапециевидный абрис горы Чатыр - Даг.
В комнате родителей в центре стола стояли подснежники. Скромные первоцветы проклёвывались из земли, когда в лесу ещё лежал рыхлый снег. Теперь, плотно спелёнатые темно - зелёными листьями дикого плюща, похожие скорее на кулёчки, чем на букетики цветов, они стояли в плоской вазе тесно прижатые один к одному. В комнате пахло лесной сыростью и свежестью. В скудном, послевоенном 46-м году папа подарил маме на свадьбу подснежники. Соблазнительно было бы написать «корзину подснежников», но когда-то на мой вопрос: «Корзину?» папа, улыбаясь, уточнил: «Кошёлку». Крымские бабульки держали цветы в кошёлках из грубой, чёрной клеёнки, и папа купил у торговки целую кошёлку подснежников. С тех пор всякий год, когда весна была ранней, он подснежниками отмечал их с мамой дату.
Мама стояла в кухне ко мне спиной и, опустив голову, тщательно обихаживала какое-то блюдо, готовила к подаче на стол. Неожиданно, не поворачиваясь, она сказала:
- Посмотри, как я похудела.
Действительно, похудела и обессилела, погасла. Видно было, что плохо себя чувствует. Конечно, я понимала - это тревожно в мамины семьдесят три года. А мама тем более понимала, так как была врачом.
Мама была небольшого роста, изящная женщина, с вызывающим всеобщее изумление 33-м размером обуви. Она была подвижной и к старости подошла сохранной, чуть располневшей, но всё равно миниатюрной и аккуратно сложённой. Этому способствовало ещё и то, что почти всю жизнь мама «бегала по участку», то есть была участковым педиатром, посещала больных детей «на дому». Мы каждый день, как сводку, узнавали, сколько у неё было вызовов, - от этого зависела степень маминой усталости. Из раннего своего детства я помню, что маме иногда на вызовы выделяли «линейку» - телегу с запряжённой лошадью и кучером. Однажды я ездила с мамой на «линейке». Был спокойный, солнечный день. Пока мама находилась в доме у больного ребёнка, я сидела с боку телеги, свесив ноги, и наблюдала, как лошадка выуживала и пережёвывала еду из холщёвой торбы, подвешенной прямо на морду. Потом она приподняла хвост, и на землю вывалились дымящиеся, рассыпчатые кругляши. Кучер пробормотал что-то, тут вернулась мама, и мы двинулись дальше. Со временем «линейки» исчезли. В феврале, в период гриппозных эпидемий, когда вызовов было до сорока, маме иногда давали машину. А так всё пешком. Кроме вызовов был ежедневный двухчасовой приём больных в поликлинике и необходимая, но ненавистная часть работы - заполнение карточек: описание каждого больного с симптомами болезни, диагнозом и назначениями. Горы карточек, мама приносила домой и заполняла вечерами или в выходные дни. А ещё несколько раз в месяц полагались ночные дежурства в больнице, которые я не любила, потому что, с уходом на целую ночь мамы, наступал необъяснимый дискомфорт и тревога.
Вечерами мои родители обсуждали события прошедшего дня, и мама рассказывала о какой-нибудь женщине, у которой побывала на вызове: «Представьте, мужа - пьяницу выгнала, живёт в татарской развалюхе, вода на улице, а в доме чистота кристальная, - это было мамино словечко, «кристальная», - салфетки белоснежные, дети ухоженные, чистые! Такая молодец!» Участки мамы находились, в старом городе. В бывших татарских домишках часто обитали неблагополучные семьи: пьющие, нищие. Мама всегда тревожилась за детей. Вечерами её не отпускало беспокойство о «тяжёлых» детях и, чуть утро, она бежала к этому ребёнку сама. Это называлось «активный вызов». Мама много работала. К тому же почти каждый день её просили посмотреть больных детей соседи по нашему маленькому дворику. А также друзья, знакомые и знакомые знакомых. Брать за это деньги и в мыслях не было. Считалось, непорядочным. Иногда маму звали к больному прямо через открытое в этот самый дворик окно. Так как у нас был тонометр, всем женщинам двора мама измеряла кровяное давление, а постоянных пациентов - группу старушек - мы так и называли: мамины подопечные бабушки. К вечеру, когда мама возвращалась с работы, к нам заходили и они. Приходила Шура - нижняя. Толстая женщина в застиранном сером мужском пиджаке. Она жила в полуподвальном помещении прямо под нами. Шура мыла в нашей коммуналке «общие ходы»: коридоры и туалет, а соседи по очереди платили ей рубчик. Шура говорила: «Муся! Что - то мне сегодня того... Не того...» Мама измеряла давление и давала Шуре таблетки - моя пожилая бабушка болела, и в доме всегда были лекарства. Приходила строгая Наталья Тихоновна - старший экономист консервного завода им. 1-го Мая. Жаловалась маме, что иногда у неё подскакивает температура до 39. Мама мягко советовала ей: «Пойдите к врачу, Наталья Тихоновна, найдите время» А, после её ухода, говорила, что температурная свеча - это очень тревожно. И, действительно, Наталье Тихоновне вскоре поставили страшный диагноз - рак печени.
К соседке Сарре Львовне Горяновой мама заходила, когда та стучала ей в окно своей комнаты и призывно махала рукой. У Сарры Львовны были жёлтые волосы, как бывает у естественно рыжих людей в старости и множество веснушек, расплывшихся на лице и ярких по рукам. Сын Сарры Львовны, тоже огненно - рыжий Лёня Горянов был папиным одноклассником и товарищем, к тому же был женат на маминой подруге Асе. Однажды Лёня, служивший в войну военкором, встретился с папой на фронте. В конце этой встречи они написали своим молодым жёнам совместное письмо, в котором, среди прочих, были такие строки: «...крепко выпили, многое вспомнили, о многом переговорили. Всё время повторяли: «Какие мы, Женька, всё-таки «несчастные»! У других любимые, как любимые - полюбят полгода и бросят. А наши ждут». После войны Лёня и Ася жили в Москве. Несколько лет и мы жили в Москве и дружба моих родителей и Горяновых продолжилась. Я училась в четвёртом, пятом классе, и у Горяновых был сын Миша, мой ровесник. Потом нам пришлось вернуться в Крым, а они остались. Лёня был видным журналистом, в Симферополь они приезжали редко, чаще проездом на Южный берег, но Сарра Львовна почиталась у нас почти родственницей. Бабушка говорила, что в молодости Сара Львовна была «о-го-го! Гранд дама». Теперь, чуть только становилось тепло, она сидела на крыльце, подставив лицо солнечным лучам, и причитала: «Никогда бы не подумала! Никогда бы не подумала!» «Что, Сарра Львовна, не подумали бы?» - спрашивала мама, - «Что доживу до восьмидесяти шести лет!» - отвечала Сарра Львовна. Она умерла почти одновременно со своим сыном Лёней. Он болел раком в Москве, а с ней случился инсульт. Несколько дней она лежала дома. В больницу безнадёжных стариков не брали. За ней ухаживала племянница, а моя мама каждый день заходила, как могла, помогала, давала медицинские советы. Извещение о смерти сына Лёни пришло через два дня после смерти Сарры Львовны.
К Эмилии Абрамовне Хаселевой мама тоже «заскакивала» сама почти каждый день по дороге на работу или с работы. Эмилию Абрамовну называли «Пиковая дама» за стать, пышную седую причёску и неизменные чёрные платья. Она была умной, интеллигентной старой женщиной, прекрасной собеседницей, всегда в курсе книжных новинок и театрально - концертных премьер. В очень далёком прошлом она видимо получила хорошее образование и прожила счастливую жизнь с любящим мужем, но без детей. И вот однажды с ней случилось вроде бы незначительное, но оказавшееся роковым, событие. Эмилия Абрамовна опрокинула миску с водой. Мылась в комнате и случайно столкнула миску с табуретки на пол. Вода залила комнату, пришлось позвать кого-то на помощь, воду убрали, но Эмилия Абрамовна задумалась: что будет, когда она не сможет сама себя обслуживать? В условиях счастливой советской действительности это была действительно неразрешимая проблема. Неделю она сидела на крыльце безучастная, погруженная в раздумья, а потом свела счёты с жизнью - выпила пачку снотворных таблеток. Отсутствие Эмилии Абрамовны через день-два заметила моя мама. Постучав в дверь и не дождавшись ответа, мама вошла в комнату и обнаружила её лежащей на диване, со свесившимися к полу рукой и ногой. Мама притронулась к запястью холодной руки и прощупала слабые и редкие толчки пульса. Скорая помощь увезла Эмилию Абрамовну. В больнице её откачали. Поразительно, но пребывание между жизнью и смертью сняло депрессию и прервало мрачные раздумья. Она вышла из происшествия обновлённой, вновь обретшей свойственный ей оптимизм, готовой пить из чаши жизни до капли, до конца, сколько отведено судьбой. Мою маму она с открытой самоиронией называла «моя спасительница».
Мамины врачебные рекомендации и назначения были, конечно, абсолютно профессиональны, но и по-житейски мудры, практичны. Я многое запомнила на всю жизнь и, пользуясь сама, уверенно раздаю мамины советы до сих пор. Например, если у ребёнка болит животик, то из тысячи различных причин нужно, прежде всего, исключить аппендицит; кормящей маме нельзя есть сгущёнку - у ребёнка будет диатез; грудное вскармливание - иммунитет ребёнка, ничто его не заменит; самые тяжёлые отравления бывают от молочных продуктов; заболевшего ребёнка до года ни в коем случае нельзя выпускать из внимания - воспаление может развиться в течение двух часов, и многое, многое другое.
Мама любила детей. Я совершенно уверена, что это качество отнюдь не всеобщее. Своих детей любят все. На улице - хорошеньких, забавных, на одну минуту. Детей знакомых - ненадолго, и, лучше, послушных. С учениками, воспитанниками отношения профессиональные, сложные. Мама любила детей вообще. Она не была ни артистичной, ни излишне сентиментальной, ей совершенно незачем было притворяться или демонстрировать эту любовь, её уважали не за любовь, а за лечение, но она их любила. Я иногда бывала у неё на приёме в поликлинике. «Посмотри, какие бровоньки, как нарисованные», умилённо говорила мама, выслушивая фонендоскопом хворую малышку с висящими под носом зелёными соплями. Когда очередная «мамочка» с ребёнком входила в кабинет, мама начинала расспрашивать, что ребёнка беспокоит, как он ест, как спит, и записывать всё в карточку. В это время она уже грела фонендоскоп, сжимая его ладонью левой руки, чтобы через минуту, начав выслушивание, не притрагиваться к тельцу ребёнка ледяной железкой. Она вступала с каждым ребёнком, независимо от возраста, в общение с улыбкой, со словами утешения и искренним участием; ворковала над «грудничками». В детстве я наблюдала за этим с неожиданной ревностью, став взрослой, с непреходящим изумлением.
Было время, в конце шестидесятых, когда мы, все трое, жили в Черноморске, маленьком, тогда с 14-ти тысячным населением городке на самой западной оконечности Крыма. Папа работал директором, я воспитателем, а мама врачом в Черноморской школе - интернате, где жили и учились или полные сироты, или дети, брошенные родителями, или отобранные из неблагополучных семей. Интернат стоял особняком, в стороне от посёлка, и между ним и морем простирались километра полтора голой степи. В степи интернатские мальчики ловили сусликов и поджаривали их на костре, проткнув по длине суслика прутик. Наша квартира находилась в учительском доме, рядом с интернатом. Мы с папой были увлечёнными педагогами - практиками и теоретиками, а мама без излишних философствований просто прикормила девочку - сироту Тоню Хомякову и та приходила к нам домой каждый день, ела, смотрела телевизор, отогревалась. Она была нескладной, с большими ступнями и кистями рук, с ассиметричным некрасивым лицом, бесцветная, плохо говорящая, астматичная девочка. И опять мама говорила мне: «Смотри, какая хорошая девочка!» Я смотрела и знала, что в ста метрах от нас, за стенами интерната пребывают ещё триста таких же хороших и несчастных девочек и мальчиков. А мама не раздумывала, и Тоне Хомяковой жилось легче. Тоня называла маму по-свойски: Викторовна. Она приходила к нам вечером, сразу шла в кухню и ставила на плиту чайник. Спросив лаконично: «Я возьму?», доставала из холодильника масло. Хлеб в плетёной хлебнице под салфеткой и варенье в вазочке всегда стояли на столе. Тоня наливала в чашку заварку, дополняла кипятком, сыпала сахар, мазала хлеб маслом и вареньем и садилась «чаевать». Всё она делала медленно, обстоятельно. Мы в это время были в комнате и мама говорила: «Пусть хозяйничает». Выпив чаю, Тоня входила в комнату, вытирая губы широким движением тыльной стороны руки и, сказав, «Спасибочки вам», усаживалась смотреть телевизор. Позже, когда мы вернулись в Симферополь, Тоня не раз приезжала к нам. Окончив школу, она обосновалась в посёлке Прибрежный под Саками, вышла замуж за пьяницу, который её бил, родила двоих сыновей, разводила кроликов и работала поварихой в столовой. Потом её муж кого - то убил в пьяной драке, она приезжала на суд, заходила к нам. Но в этом деле мы ей помочь уже не могли. Тоня очень любила мою маму и много лет присылала ей на праздники художественные открытки, которые неизменно начинались обращением «Дравствуйте, Викторовна!», а завершались приветами нам с папой.
Мама трудилась на участке, а после шестидесяти, уже в пенсионном возрасте, врачом в детских садах. С врачом в паре всегда работала медсестра. Мама становилась близкой, а, со временем, старшей подругой своим медсёстрам. Всех она называла «Мариночка», «Клавочка», «Верочка», все были «чудные девочки». Мы знали перипетии их жизни: любви, болезни, разводы, смерти родных. У одной был муж - садист, у другой муж - бездельник. Мама вникала во все проблемы, каждой что - то советовала, сочувствовала. Я и сейчас могу назвать по именам многих из маминых медсестёр. Особенно хорошо помню Клаву, красивую, крупную, украинскую женщину. Она растила сына одна, без мужа, а сын, повзрослев, стал наркоманом. Клава мучилась с ним, но потом решила лечить сама: раздобыла какое - то лекарство и сделала ему укол. Моей маме она сказала: «Ну, всё, Мария Викторовна, пан, или пропал!». Дело в том, что при этой инъекции нельзя было употребить ни грамма наркотика. Она заперла сына у себя дома, а его девятнадцатилетняя подруга, дождавшись, когда Клава ушла на работу, влезла в окно и ввела ему наркотик. Сын умер. Клава тоже чуть не умерла от горя и чувства вины. Правда, через несколько лет она удачно вышла замуж и в сорок три года родила чудесную девочку.
Мама работала со своими «сестричками» годами. Если случалось, что их заменяли, разъединяли, сестрички расценивали это как горе, ходили к главврачу с просьбами, плакали. Да и мама огорчалась. Было только одно обстоятельство, при котором мама легко соглашалась расстаться с медсестрой - беременность. Любая женщина: соседка, сотрудница, моя подружка, рассказав маме о беременности, пусть случайной, пусть нежданной - противозачаточные средства никуда не годились, и нежелательная беременность наступала слишком часто - слышала от мамы в ответ: «Рожай! Это счастье. Будет маленький, будет радость, всё устроится, всё неважно. Рожай...» Без высокопарных доводов, без религии, без медицинских аргументов, рожай, и всё! В редких, смутных маминых признаниях сквозило, что вроде бы у неё должен был быть второй ребёнок, но папа не захотел, потому боялся, что опять может быть война, и ребёнка не оставили, а больше не было, и мама об этом жалела всю жизнь.
Меня мама любила безумно. Помню, когда я болела, мама страшно пугалась и паниковала. Её самая близкая подруга, Фримочка, говорила ей:
- Ты же сама всех лечишь, что случилось?
А мама отвечала:
- Ничего не понимаю, ничего не помню!
Мне Фрима позже рассказывала, что все они - круг подруг и друзей - конечно, любили своих детей, но моя мама меня особенно, самозабвенно. В детстве я отвечала маме тем же: мои первые чувственные ощущения - я утыкаюсь лицом в мамины колени, обтянутые капроновыми чулками и вдыхаю невероятно приятный, тонкий аромат. Он так и прошёл со мной через всю жизнь - запах маминых коленок со щемящим чувством растворённости в маме, надёжной, душистой, красивой.
Моя мама действительно была хороша собой: тонкими семитскими чертами лица походила на французскую актрису Даниэль Дарьё. В 60-е годы как раз прошёл фильм «Мари - Октябрь» с этой актрисой в главной роли и я обнаружила лестное сходство. В молодости мама хорошо одевалась. Она носила изящные платья и обувь: туфли - лодочки или открытые босоножки со сложными переплетениями всегда на высоченных «венских» каблуках. Несколько пар изумительной обуви мама привезла из Австрии, где сразу после войны стоял папин авиационный полк, и куда она отправилась, когда вышел приказ, разрешавший офицерам привозить своих жён. Платья мама шила у портнихи Полины Алексеевны Матвеевой, выбирая непростые фасоны в модных немецких журналах, привезенных из Австрии же. Для новых платьев приобретались отрезы ткани, названия которых звучали для меня прекрасными звукосочетаниями: крепдешин, креп-жоржет, креп-марикен. Прикосновение к струящимся, тяжелым шелкам доставляло блаженство. Полина Алексеевна была портниха - виртуоз. Она прокладывала по платью двойные строчечки с протянутыми внутри шнурочками сутажа, оформляла сложнейшие вставочки, закладывала изысканные складочки. Платья не были яркими или вычурными, но это были шедевры. Одно мамино платье, сшитое из креп - марикена светло - кофейного цвета Полина Алексеевна оторочила по кокетке и краю воротника тончайшей полоской коричневой лакированной кожи. Так как закруглить кожу на остром воротничке было невозможно, Полина Алексеевна оставила кончики раздваивающимися, наподобие хвостов ласточки. Все, кто видел на маме это произведение портняжного искусства, считали его изыском и писком моды, а Полина Алексеевна хитро улыбалась. Каждую вещь она шила долго, с изнурительными примерками и брала за работу копейки. У неё было лицо учительницы, старой русской интеллигентной женщины, каковой она и являлась. Гладко зачёсанные седые волосы, собранные на затылке свёрнутой в клубок косицей, мягкая застенчивая улыбка, внимательный взгляд. Одевалась она сама кое - как, жила бедно. В комнате у Полины Алексеевны стояла кушетка, старый шифоньер с большим зеркалом, ножная швейная машинка «Зингер» и стол без скатерти, заваленный заказами: тканями, а чаще всего, по тем временам, вещами «в перелицовку». Перелицевать - это значило взять старую вещь, например, пальто, и, распоров его по каждой, самой маленькой строчке, заново сшить, уже на другую сторону ткани, не потёртую, не состарившуюся, как бы новую. Приносили перелицевать с взрослых на детей, а часто и для самих себя - продлить жизнь необходимой вещи. Стоила эта работа ещё дешевле, чем шитьё нового и Полина Алексеевна жила очень тяжело. В её облике было достоинство и глубокая печаль. До войны Полина Алексеевна работала театральной портнихой. Её муж, еврей по фамилии Гифон был, скорее всего, репрессирован, потому что эта тема всегда как- то ускользала, а сын, Анатолий Гифон, был одарён музыкально, окончил консерваторию, писал музыку к спектаклям русского драмтеатра. У него было плохое зрение - в комнате Полины Алексеевны висел его фотографический портрет в нарядном, чёрном пиджаке, белой рубашке с галстуком - бабочкой и в очках с толстенными линзами. Когда началась война, он сдал композиторскую бронь, ушёл на фронт и погиб в декабре 41-го под Москвой. Полина Алексеевна растила внучку Карину, крупными еврейскими чертами лица очень похожую на отца. Она сумела дать Карине образование - та окончила Крымский мединститут - но судьба у Карины тоже не сложилась. У неё был сложный характер, она родила сына, Анатолия, и растила его одна, без мужа. Моя мама много лет, уже после смерти Полины Алексеевны, опекала Карину, лечила её сына, помогала ей устроиться на работу.
Уже совсем старенькой Полина Алексеевна шила платья к моей свадьбе, после которой естественным ходом событий стало появление на свет моего первенца - Витеньки. Так же истово, как меня, мама любила и опекала моего сына. Я с увлечением работала в школе, переживала неудачное замужество, развод, путешествовала, уходила в археологические экспедиции - сын оставался с бабушкой и дедушкой, и мне было за него спокойнее, чем, если бы он был со мной. Я рассматриваю фотографии из детства старшего сына: мама с Витей - первоклассником, мама с Витей - третьеклассником, мама с Витей - семиклассником. А я где была? Однажды вечером, накануне 1-го сентября, перед вторым, или третьим классом, Витенька осторожно спросил:
- Бабушка, почему наша фамилия не Богатырёвы?
- Какие - такие Богатырёвы, при чём тут Богатырёвы? – насторожилась мама, - Вы с мамой Куренковы, а не Богатырёвы.
Оказывается, сына очень огорчала кличка, производная от «Куренков», которой его наградили одноклассники. Мама обстоятельно объяснила внуку, что огорчаться не нужно, дети за лето клички, возможно (!), забыли и, вообще повзрослели, и никаких кличек уже быть не должно. Утром, когда она привела Витю в школу, не успели они ступить на школьный двор, как ватага очень обрадованных, очень дружелюбных, очень соскучившихся одноклассников бросилась Витеньке навстречу с криком:
- Ура-а-а! Курица пришёл!
Всё повторилось, только уже, слава богу, без развода, когда у нас со вторым мужем Ваней родился сын Митенька. Говорят, бабушки бывают дикие и домашние. Дикие работают, домашние возятся с внуками. Мама всегда много работала и растила моих сыновей. И мальчики мои платили ей любовью. Хотя мама могла быть нервозной, и мне иногда казалось, что она их слишком опекает и донимает, они всё терпели - чувствовали искреннюю любовь и самоотверженность бабушки. Во всяком случае, были терпеливей меня, всегда молчаливо принимали сторону бабушки, даже, если я отстаивала их же суверенитет. Я за это им благодарна.
Ещё несколько случайных, сделанных Ваней и нашими друзьями фотоснимков: мама с Митенькой идёт по улице, крепко сжимая в своей руке детскую ручонку. Она всегда беседовала с мальчиками, терпеливо и обстоятельно отвечала на все вопросы. Мама говорила с внуками на своём прекрасном русском языке с безупречной дикцией, запоминала смешные детские словечки или рассуждения, чтобы вечером рассказать их нам с папой, привычно причитая: «Нужно записывать... нужно всё записывать!»
Однажды мама достала «по блату» палас - ковёр на пол. Во времена всеобъемлющего дефицита это была необыкновенная удача. Выбрать вещь было невозможно: что маминой знакомой удалось вынести «с базы», то и хорошо. На этот раз удалось вынести палас оранжевого цвета с ненавязчивым орнаментом и за изрядную сумму. Ну и ладно. Палас расстелили на полу, и в комнате стало нарядней. На следующий день после приобретения обновки все ушли на работу. И надо же было такому случиться, что шестилетний Митенька должен был в этот день несколько часов провести дома один под присмотром соседки по коммуналке. Соседка возилась в кухне и прислушивалась: в нашей комнате было тихо и спокойно. Через пару часов Митенька позвонил маме на работу и сказал, что поранил пальчик.
- Как поранил? Что с пальчиком? Что случилось?
- Ничего особенного, - ответил Митенька, - ты, бабушка, не волнуйся, я просто хотел помазать его зелёнкой.
- Ну что, помазал? - спросила мама.
- Нет, не помазал, - сказал Митенька, - бутылочка упала и вся зелёнка разлилась.
- Куда упала бутылочка? - сдержанно спросила мама.
- На новый палас, бабушка...
Мама схватила такси и через пятнадцать минут примчалась домой. Действительно, в центре нового ковра расползлось полуметровое пятно тёмно-зелёного цвета. Дальше мамин рассказ: « Я схватила таз с горячей водой, щётку, мыло... Тру треклятый палас и думаю, что же я за бабушка? Ребёнок поранил руку, а я даже не посмотрела. Я бросаю щётку и прошу: Митенька! Покажи пальчик. Митя протягивает указательный палец правой руки - на нём ничего нет. Он рассматривает совершенно здоровый и целый пальчик, говорит «Ой, забыл...» и протягивает указательный палец левой руки. На нём тоже ничего. Митенька попеременно рассматривает то правый, то левый указательные пальчики и растеряно говорит: «А было...».
В девяносто третьем старший сын Витя стал папой двойняшек Анечки и Андрейки. Мамина подруга Фрима сказала: «Это тебе, Муся, правнуки, чтоб не скучала». Мама посмотрела на малышей с любовью и грустью и ответила: «Нет, этих уже не успею...»
Мама много работала, растила моих сыновей, вкусно готовила, всех лечила, а сама как - то не болела. Некогда было, что ли? Мы привыкли к этому. Да и мама не любила и не хотела лечиться. Но, когда мы увидели, как она худеет, стало ясно, что нужно заниматься этим всерьёз. Во всяком случае, обследоваться. Мама долго раздумывала, советовалась с подругами, потом нехотя начала сдавать анализы. Всё это длилось неделями, и мама не торопилась. Я понимала, что промедление было связано не с легкомыслием мамы, а как раз, наоборот, с предчувствием катастрофы. Вообще, мамино предчувствие - это отдельный разговор. Дело в том, что её предположения всегда оказывались правильными. Я могла с ней спорить, возмущаться, что-то доказывать, а права всё равно оказывалась мама. В 70-х годах кто-то из дальних знакомых уехал в Израиль. Тогда это ещё расценивалось, как предательство Родины. Мы-то после оттепели уже понимали, что к чему, но всё равно это было выходящим из ряда вон событием. И вдруг во время обсуждения этой темы мама говорит: «Всё равно мы все туда уедем...» Мы с папой подняли на маму недоумевающие взгляды. Менее всего этот вопрос стоял перед нами. Мы были абсолютно светскими и советскими людьми. К тому же не были обижены жизнью: с увлечением работали, имели много друзей. И вдруг такое предположение... Мы даже ничего не ответили на него. Только через двадцать лет, в 90-е, в перестройку начались отъезды уже из ближнего круга друзей и знакомых, но и тогда ещё эта мысль для нас казалась абсурдной. Я вспомнила мамины слова, когда её уже не было с нами. После трёх папиных инфарктов нужно было куда-то его везти, оперировать, и мы переехали в Израиль. Почему она не напомнила мне об этом, когда сама заболела?
Наконец мама сдала все анализы, а, когда они ничего не показали, уже в мае маму положили на обследование в 7-ую горбольницу, через дорогу от дома, где они с папой жили. Больница производила жуткое впечатление. В голых коридорах и палатах, выкрашенных тёмной, грязно-зелёной масляной краской стоял отвратительный, из смеси лекарств, несвежей пищи и туалета запах. Ни цветочка, ни занавесок. Хуже казармы. Вечером, после необходимых манипуляций, мама убегала из больницы и ночевала дома. Обследования опять ничего не показывали и только ещё больше измучили маму. Все процедуры были болезненные, травматичные: пропихивание через пищевод трубки, жевание какой - то бариевой каши, и, главное, суточные голодания перед многочисленными рентгенами. Она была и так слаба, а голодания совсем лишили её сил. Вскоре лечащий врач в больнице вызвал маму и сказал, что её выписывают, и что всё будет хорошо, а, если будет нехорошо, обратиться к районному терапевту: в её возрасте в больнице долго не держали, мол, чего же вы хотите, семьдесят три года, пора и честь знать.
Не могу не сделать следующего отступления: в 1999-м году, в Израиле я находилась возле папы в реанимации, через два часа после произведённой ему операции на открытом сердце. Папа ещё не вышел из наркоза. Вторым пациентом реанимационной палаты, похожей на кабину космического корабля, был человек очень почтенного возраста, которого прооперировали на день раньше папы, и он уже сидел в кресле и тихо улыбался. На мой вопрос русскоязычный дежурный врач ответил, что у господина была такая же, как у папы, операция на сердце и, что ему 93 года. «Чего же вы хотите, - сказал мне доктор, - все хотят жить».
После маминого выхода из больницы родственники, друзья, знакомые в телефонных разговорах и при встречах заговорщицки спрашивали, понизив голос: «Онкология, да?» Они предполагали, что мы просто скрываем от мамы и ото всех страшный диагноз, как это было тогда принято. Я отвечала, нет, действительно ничего не нашли. Тогда знакомые, в большинстве врачи, говорили, будто бы опухоль бывает и крошечной, неопределимой, в труднодоступном месте, и тогда найти её почти невозможно. Главное, я видела, мама сама поставила себе онкологический диагноз, и думала, что естественно, мы не говорим ей об этом. Она только внимательно смотрела на меня своими светло-серыми глазами, почти без ресниц.
лето
Папа и мама никогда не выглядели старичком и старушкой. Мама всю жизнь аккуратно стригла густые прямые волосы, образующие пышную гривку и красилась в свой собственный темно - каштановый цвет. Папа рано, годам к сорока, стал совершенно седым, но лицо у него было красивое и молодое. Папа был умница, яркая, талантливая личность, человек редкого обаяния и притягательности. Его любили все, а женщины до глубокой старости, в том числе мои ровесницы и подруги. Мамина женская судьба была нелёгкой, хотя начиналось всё замечательно.
В детстве, до войны, они жили по соседству, на окраине города, населённой татарами, евреями, караимами, крымчаками, армянами, немцами, русскими, украинцами. Кем ещё? Болгарами, цыганами. У бабушки Доры, маминой мамы, дома был зубоврачебный кабинет. Через десятки лет она мне рассказывала, как к ней приходили лечиться цыгане. Один садился в зубоврачебное кресло, а десяток других - на пол, по периметру кабинета. Главный, из тех, что на полу, вынимал кинжал, клал его перед собой и говорил: «Будышь плохо зуб лечить - зарэжу!» Мама жила на улице Нижнегоспитальной, папа за углом, на улице Фонтанной. В дорогу улицы Фонтанной, или, как её называли, Фонтанки были врыты огромные булыжники, чтобы во время ливневых потоков можно было перебираться с одной стороны улицы на другую. Я любила прыгать по ним, когда, уже в пятидесятых, мы всей семьёй проводили воскресенья у папиных родителей. Мама и папа были ровесниками, и, хотя учились в разных школах, знали друг друга. Как сейчас говорят, пересекались в школьных компаниях. Папа учился неважно, а вёл себя ещё хуже. Однажды вылез из окна второго этажа школы и с ветки на ветку спустился прямо на плечи стоявшей под деревом директрисы. Зато по наследству от отца в нём проявились способности к техническому творчеству. Он увлёкся авиамоделизмом и уже в 14 лет руководил кружком авиамоделистов на станции юных техников.
В 1939-м году, в 17 лет папа, окончив школу, поехал поступать в лётное училище. Его не приняли из-за того, что не доставало полугода до 18-ти, и тут же зачислили в Вольское авиационное техническое училище. Бабушка Аня рассказывала мне, что жильцы высыпали из ворот посмотреть, как во время отпуска по Фонтанке шёл Женька в форме курсанта военного училища. Бабушка была тщеславная, гордилась своей младшей дочерью, красавицей Фирой, а теперь наступило время гордиться сыном.
22-го июня 1941 года папа был зачислен авиамехаником 210-го бомбардировочного авиаполка Южного фронта. Началось отступление, наши аэродромы бомбили, личный состав перебрасывали всё дальше и дальше на восток. Наконец был взят курс на Северный Кавказ, где должно было произойти переформирование авиационных частей. Папа написал домой, что в такой-то день он может быть на узловой станции неподалёку от Крыма. Его отец, дедушка Эма, Наум Зиновьевич Найговзин, 43-х лет, работал шофёром, имел бронь. Он поехал на служебной машине на эту дальнюю станцию повидаться с сыном. Когда прибыл воинский эшелон, дедушка пошёл вдоль состава и нашёл папу. Авиаторов перебрасывали на открытых платформах вместе с артиллеристами и их орудиями. Был октябрь. Дул резкий ветер, хлестал дождь. Дедушка увидел своего девятнадцатилетнего Женьку промёрзшего, мокрого, прижавшегося к ледяному железу пушки. Дедушка стоял и молча смотрел на него, а потом сказал: «Ничего, сынок, я тебе помогу». На следующий день он сдал бронь и отправился на фронт, где служил шофёром с декабря 1941-го до апреля 1944 года, был ранен в голову, награждён.
Служба авиационного техника была ответственной и тяжёлой - папа рассказывал, как на морозе его руки примерзали к железу самолёта. Конечно, она была не так опасна, как служба лётчика, но я уверена, что по роду своей открытой, обращённой к людям натуры папа просто не мог быть трусом. Это подтверждает история, произошедшая во время его службы уже в истребительном авиаполку. В истребителях самым уязвимым было место стрелка - радиста. Туда почти всегда попадали пули вражеских пулемётов. Самолёт возвращался на аэродром почти невредимым с убитым стрелком-радистом на борту. Папа предложил командиру полка, чтобы вместо недостающих стрелков - радистов летали техники, и сам сделал несколько боевых вылетов. Скоро командир полка получил за эту инициативу выговор, потому что техники тоже были на вес золота, и летать им запретили. Папа, как и многие, кто воевал, вспоминал эти годы с необъяснимой ностальгией. Он говорил, что атмосферу его войны очень точно отобразил Леонид Быков в фильме «В бой идут одни старики». Папа с волнением смотрел этот фильм по телевизору, сколько бы раз его ни показывали.
В июне 42-го папу назначили комсоргом авиаполка.
На фронте у него был друг, армянин Стёпа Исагулов. В декабре 45-го года папа писал в письме домой: Степан «весёлый, умный, прямой, честный (характеристика Степана тоже свидетельствует о папиных приоритетах). Родных у него нет, круглый сирота. В отпуск ехать некуда. Хочу я взять его с собой». Сказано - сделано. Стёпа приехал с папой в Симферополь, где познакомился и вскоре женился на маминой знакомой, Маше. После демобилизации он забрал Машу в Кизляр. Они родили двоих сыновей и, по-моему, прожили замечательную жизнь. Они продолжали дружить с моими родителями, ездили друг к другу в гости. В каком бы возрасте я их не видела, отношения между Стёпой и Машей были любовные. Еврейка Маша до старости оставалась стройной, красивой женщиной, и между супругами всегда шла скрытая, но для близких людей очевидная и приятная любовная игра. В очередной раз они приехали к нам, годах, наверное, в восьмидесятых. Я была уже взрослой, и все ящики Пандоры относительно советского режима были раскрыты. Неожиданно Стёпа завёл со мной разговор:
- Знаешь, политработников у нас на фронте не очень-то любили. Парторгов, комсоргов всяких совсем не жаловали, даже ненавидели. А Женьку любили. Любили Женьку и всё!
Я ничего у него не выспрашивала. По-видимому, он сам ждал случая и чтобы сказать взрослой дочери эту важную правду об отце. Конечно, меня эти слова порадовали. Хотя, если подумать и вспомнить, что папа начинал войну девятнадцатилетним мальчиком, а окончил двадцатитрехлетним мальчиком, можно ли говорить о каком бы то ни было противодействии обстоятельствам? Во всяком случае, я безоговорочно поверила, что комсорга Женьку любили.
В 44-м году немцы уже отступали - папин авиационный полк стоял где-то в Европе и папе дали отпуск. Он приехал к родителям в Симферополь, где мама, вернувшаяся незадолго до этого из эвакуации, заканчивала мединститут. Они встретились и полюбили друг друга. 1-го декабря 1944 года папа сделал маме предложение, мама дала согласие. Когда они пришли к бабушке Доре и объявили о своём намерении, мамин брат Марик воскликнул: «Молодец, Муська! Не растерялась, такого парня отхватила!». Мама и сама была умница - красавица, к тому же, по характеру - огонь! - как рассказывала мамина подруга Фримочка. Родители с обеих сторон были довольны, они были между собой знакомы. Сговорившись с мамой, папа вернулся на фронт. Теперь дома его ждала невеста.
У меня хранится 31 письмо, присланное папой маме с фронта с декабря 44-го по февраль 46-го года, когда состоялась их свадьба. Часть писем сложена треугольниками, часть в ветхих маленьких конвертиках из тонкой, тёмной бумаги; обратный адрес - номер полевой почты; на письмах печать в виде герба Советского Союза с подписью: ПРОСМОТРЕНО Военной Цензурой. Послания адресованы Фукс Моей Викторовне: мамино имя Мария папа заменил созвучным Моя; все письма предваряет один и тот же эпиграф:
«Я знаю, что ты меня ждёшь
И письмам по-прежнему веришь,
Что чувства свои бережёшь
И встреч никому не доверишь...»
Папе в это время было 22 года. В конце декабря 1944-го года он пишет:
«Ещё распечатывая твои письма я много кратно повторял, что это письма от Ж-Е-Н-Ы, от моего Муркета! Это так гордо звучит, это так греет, так бодрит, это вселяет столько веры, что выразить нет никакой возможности. Ты пишешь, не считают ли мои друзья мой шаг слишком быстрым? Ты права, моя радость. Некоторые не понимают нас и с недоверием относятся к серьёзности моего шага, но я им отвечаю знакомыми всем словами, только с некоторой перефразировкой, а именно: «Просто ты умеешь ждать, как никто другой...» Что же касается меня, то я в жизни пользуюсь изречением Л.Толстого, которого ты сейчас читаешь, сказавшего «Нет более ложного руководства в жизни, как людское мнение». В моей жизни ты всё. Я счастлив тем, что счастлива ты. Теперь, когда я говорю об учёбе, то всегда говорю, что нам будет лучше, когда рисую перспективы будущего, то говорю, что так мы будем жить и уже совсем не употребляю слово я. Радость моя! Ты счастьем заполнила мою жизнь и всю её я отдам тебе».
Письмо от 27 декабря 1944-го года содержит такие строки:
«Обстановка, в которой я нахожусь сейчас, полна какой - то особой фронтовой красотой и романтикой. Представь: лунная, лунная ночь. Усиливающийся мороз. В землянке, где я пишу письмо, спят товарищи. Спят крепким, безмятежным сном. Две коптилки на столе так «ослепительно» светят, что помешать сну никак не могут. К храпению спящих примешивается скрип моего пера, царапанье мышей и отдалённый гул орудий (почему-то особенно частый сегодня). Я даже не представляю, как мы будем жить после войны. … Р.S. Получаешь ли ты мою бумагу? Посылаю в каждом письме. На днях товарищ будет во Львове, купит мне бумаги, и я попытаюсь переслать её тебе. Ведь тебе же и на конспекты нужно».
Письмо от 9 мая 1945 года написано простым карандашом и поэтому уже почти стёрлось:
Моя радость - Муркет мой! Итак, наступил
Час желанный: ПОБЕДА ЗА НАМИ!
Пусть тебя не смутит то, что в этом письме
Мысли льются невольно стихами.
Может быть, мне сегодня помогут стихи
Свою радость любимой поведать,
Рассказать, как бурлит, как клокочет в груди
Долгожданное чувство победы.
Много радости жизнь приносит с собой,
Много трудного в жизни бывает, но
Но ничто не сравнится с минувшей войной
О которой уже ... вспоминают.
Мы мечтали о жизни совсем о другой,
Но война все мечты искромсала.
4 года мы жили одною мечтой:
Её жизнь ПОБЕДОЙ назвала.
Много тяжких невзгод нам пришлось пережить,
Но теперь позади все невзгоды.
Будем радостно жить, жизнь больше любить
Перед нами счастливые годы.
Ждать осталось недолго, тот час недалёк,
Когда будем мы вместе, родная,
Жди меня и в глазах не гаси огонёк
Тот, что грел меня, в путь провожая.
Крепко крепко целую тебя, мой Муркет.
Всех родных поцелуй без смущенья,
Всем друзьям – Нине, Неле, - знакомым привет.
Жди меня, я вернусь
Твой Евгений.
После окончания войны папу демобилизовали не сразу. 9-я истребительная авиадивизия, участвовавшая в боях за Берлин, Прагу, была переброшена в район Вены. Папа был назначен комендантом небольшого австрийского городка. Он рассказывал, что целые городки и селения стояли нетронутые войной и совершенно пустые: их жители, бросив красивые дома с налаженным бытом и хозяйством, ушли на запад с немцами в страхе пред советской армией.
ШОКОЛАД
(из папиных рассказов)
В одном из пустующих домов, видимо, размещалось шоколадное производство. В центре комнаты на цинковом столе лежали метровые пласты шоколада. Ты же знаешь, какой я сладкоежка. Я вырезал и заполнил шоколадом маленький чемоданчик для документов. Даже пустые расстояния у бортиков засыпал шоколадной крошкой. А в это время по армии был издан приказ против мародёрства. Меня вызвали в политотдел: «Нам стало известно, - сказали мне, - что вы храните чемодан с чем - то тяжёлым. Есть подозрение, что там находятся драгоценные металлы. Нехорошо это и карается по закону». Я сначала даже не понял, о чём речь. Потом, сообразив, попросил подождать, убежал и вернулся уже с чемоданчиком. Я водрузил его посередине стола и щёлкнул замками. Крышка резко открылась. Через минуту чемоданчик был пуст, а вопрос исчерпан.
В качестве трофея папа привёз с войны только отвёртку, которая сопровождала его всю последующую жизнь. Шарик на конце деревянной ручки откручивался, и внутри обнаруживалось удлинённое отверстие - хранилище семи металлических вставок различной конфигурации. С другой стороны находился поворотный механизм, в который эти вставки помещались и закреплялись. На бронзовом ободке надпись: PATENTED AUC.12.1884. Эта отвёртка и сегодня находится в нашей семье, драгоценная тем, что хранит прикосновения папиных золотых рук.
Наконец в феврале 46-го года папе дали отпуск, он приехал в Симферополь, и они с мамой поженились. Пианино на свадьбу везли от знакомых на полуторке. Когда ехали через город, у инструмента в кузове полуторки сидела мамина подруга Шура Гердель и играла, как Левон Оганезов. Отгуляв свадьбу и отпуск, папа вернулся в Австрию. Вскоре вышел приказ по армии, разрешающий жёнам офицеров приезжать к своим мужьям, и в Австрию вслед за папой отправилась мама.
Несколько молодых женщин, жён военных, и мама в их числе, прилетели самолётом. На аэродром за ними прислали машину с сопровождающим, неким Васей. Грузовичок въехал на центральную площадь городка, в котором квартировал авиаотряд. Мужья воздели руки вверх, дабы принять из кузова долгожданных жён, а жёны, все, кроме мамы, с криками и проклятиями вцепились своим мужьям в волосы!
А началась эта «пикантная», по словам папы, история зимой, за полгода до приезда жён.
«ПИКАНТНАЯ» ИСТОРИЯ
(из папиных рассказов)
Группа офицеров отправилась на охоту, в австрийский, заснеженный лес, где за войну развелось множество оленей. Одеты они были в цельные меховые комбинезоны, которые советским лётчикам поставили американцы по ленд-лизу. Ребята, среди них был и Вася, по двое - трое разбрелись по лесу. Внезапно у Васи прикрутил живот. Он положил возле себя на снег ружьё, расстегнув, спустил верхнюю часть комбинезона и присел на опушке под ёлкой справить нужду. В это время с другой стороны поляны из лесу вышел крупный олень с ветвистыми рогами. Вася, как был с маленькой голой задницей выглядывающей поверх снятого комбинезона, чуть приподнялся, взял со снега ружьё и прицелился. С третьей стороны полянки эту картину увидел и сфотографировал один молодой офицер. А Васю в полку не очень - то любили, смешные фотографии размножили и всем раздали. Первый десяток показанных Васе фотографий он рвал с остервенением. Потом понял, что фотографий много, рвать их бесполезно, и затаил страшную обиду. И нужно же было, чтобы через полгода встречать офицерских жён на аэродром отправили именно Васю. И он отомстил! По дороге с аэродрома он рассказал жёнам, обо всех австрийских девушках, с которыми встречались их мужья. Поэтому жёны и устроили по приезду грандиозный скандал изменникам.
Я написала: «вцепились мужьям в волосы все, кроме мамы», потому что женившийся за несколько месяцев до этого папа, был перед мамой ещё невинен. Разве что танцевал с Марикой Рёкк. Со знаменитой Марикой Рёкк, «Девушкой моей мечты», любимой актрисой Гитлера. А дело обстояло так.
МАРИКА РЁКК
(из папиных рассказов)
Советское командование, старалось наладить мирные отношения с населением. Организовали что - то вроде бала, куда были приглашены представители местного самоуправления, наши офицеры, и, в качестве закваски, знаменитая кинодива Марика Рёкк. Мы с ребятами вошли в просторный зал. Играл оркестр, и я с ходу пригласил на танец красивую молодую женщину. Мы с ней сделали круг вальса, я проводил её на место, поблагодарил и отошёл к ребятам. В школе я учил немецкий и, нужно сказать, в Австрии неплохо в нём поднаторел. Тут к нашей группе подошёл немолодой австриец и спросил меня:
- Вы знаете, с кем вы сейчас танцевали?
- Конечно, знаю, - ответил я, - с очень красивой женщиной.
- Правильно, - сказал австриец, - это Марика Рёкк, любимица Гитлера, между прочим.
Невероятное происшествие могло удивить кого угодно, но я - то знала, что мой папа неотразим.
На немногочисленных фотографиях австрийского периода мама выглядит очень худенькой и очень грустной. В то время она уже была беременна мною, и её мучил сильный токсикоз. Решение демобилизоваться и увезти маму домой папа принял после диверсии.
Папа и мама жили в квартире у двоих, на первый взгляд, добропорядочных немолодых бюргеров, мужа с женой. Отношения с ними были ровные, даже доброжелательные. Хозяйка восхищалась маминым борщом и называла его «русише гемюзе супэ» - русский овощной суп. Однажды к моим родителям пришли друзья, молодые офицеры с жёнами и поодиночке. Мама накрыла на стол, хозяйка помогала ей. Компания попировала, и гости собрались уходить. Мама и папа вышли проводить друзей до ворот. В комнате никого не осталось. И тут раздался мощный взрыв. Взорвался стоявший на столе сифон с газированной водой и разнёс пол - комнаты. Оказывается, сын хозяев был фашистом, скрывался, но время от времени тайно виделся со своими родителями. Он уговорил их во время вечеринки офицеров поставить на стол заминированный сифон.
В ноябре 46-го папа и мама вернулись в Симферополь, а я родилась 30 января 1947-го года.
Для меня папа был каждодневным, нескончаемым праздником. Он расцвечивал жизнь своим оптимизмом, остроумием, радостными сюрпризами. Однажды, 8-го марта он поставил на стол коробку с живыми жёлтыми цыплятами, присыпанными сверху крошками табака, и сказал:
- Дорогие мои женщины! - Женщины, это были бабушка, мама и я, - Я готовить, вы знаете, не умею, но вот постарался и приготовил вам цыплят табака.
А новогодняя ёлка! Огни на ней обязательно мигали, сама она была непременно четырёхметровой красавицей и вращалась вокруг собственной оси. И всё это придумывалось и монтировалось втайне, подавалось сюрпризом, чтобы от радости дух захватило!
На восемнадцатилетие папа подарил мне настоящий дорожный знак - красный круг, перечёркнутый по диагонали красной же полосой. Это знак означал - «Конец ограничений».
Застав меня за наведением макияжа он говорил: «Работаешь над собой?»
Ему было дано так много, что можно было пренебречь тем, что не дано. Денег никогда не имел, не считал и не жалел. Маме говорил по поводу любой приглянувшейся вещи:
- Тебе нравится? Покупай! Носи на здоровье!
Если в детстве мама или бабушка отчитывали меня за какую - либо провинность, папа молчал. В воспитательный процесс не вмешивался. Не царское это дело. Но я с раннего детства внимала каждому его слову и запомнила на всю жизнь его удивительные рассказы, его глубокие суждения, его сочные афоризмы: «Умный не обижается», «Ругаются, а потом этими руками едят», «От судьбы не уйдёшь, но беги». Он рассказывал о парадоксе геббельсовской пропаганды: говорить только правду.
АРБУЗ
(из папиных рассказов)
Я со своим товарищем возвращался из командировки через северный степной Крым. Наш автомобиль проезжал мимо бахчи с созревшими, аппетитными арбузами. Так захотелось арбуз! Я попросил товарища остановиться, отошёл несколько метров от дороги и сорвал крупный арбуз. Мы положили его в багажник, и поехали дальше. Не далее, как через километр, нас остановил милицейский патруль. Милиционер попросил открыть багажник, увидел арбуз и возмутился:
- Вот сколько машин за день проедет, столько арбузов и украдут. Иные полный багажник набьют. Вот вы, вижу, интеллигентные люди, украли только один.
- Да не украл, - сказал я, - купил.
- Все вы покупаете, - возмутился милиционер, а бахча на полкилометра от дороги к вечеру пустая.
- Ну, давайте вернёмся, и я вам докажу, что, действительно, купил этот арбуз.
Милиционер сел к нам в машину, и мы вернулись на километр назад. Я подвёл его к тому месту, где сорвал арбуз, поднял соседний, а под ним лежали три рубля. Я их там оставил. Не мог же я так просто взять арбуз.
Папа, смеясь, рассказывал, что милиционер потерял дар речи. А для меня - ничего удивительного! Действительно. Не мог же он так просто взять...
На меня папа сердился трижды в жизни, и я помню дословно, что он говорил в каждой из этих ситуаций. Разгневанный, на словах он был беспощаден и несправедлив.
Неумных, легкомысленных женщин папа называл «пустышка». В его устах это была серьёзная и очень негативная характеристика.
Для меня папин авторитет был непререкаем.
Вот запомнившийся мне урок демократичности. Однажды, ещё школьницей, я смотрела по телевизору концерт художественной самодеятельности. Неумелые артисты сильно фальшивили и неуклюже танцевали. Я сказала:
- Фу, какая гадость!
Выждав минуту, заговорил папа:
- Простые трудящиеся люди после тяжёлого рабочего дня пытаются найти себя в искусстве, пусть неумело, но стремятся к красоте, совершенствуются, а ты к ним так жестоко…
Папа считал, что все люди делятся на тех, кто говорит грузчикам «Осторожно, мебель» или «Осторожно, руки».
Конечно, папочка был «лакировщиком действительности». Уже старшеклассницей, я спросила, почему Брежнев - старый, косноязычный, ездит по миру, и его слушают, принимают. Как будто все сговорились и играют в некую игру. Папа ответил, что Брежнев представляет великую страну. Оказать ему неуважение, значит оказать стране неуважение, оказать целому народу неуважение. Убедительно, ничего не скажешь.
Одно время папа работал заведующим производственными мастерскими в школе для трудновоспитуемых подростков. Двоих воспитателей этой школы судили за то, что они били учеников. На суде выяснилось, что детей бьют все учителя и воспитатели.
- Так-таки все? - спросила ребят судья Людмила Ефремова, жена папиного однополчанина, героя Советского Союза Александра Вильямсона. Она и рассказала позже маме, что ответили мальчики.
- Все, только Седой не бьёт - сказали они.
Седой - так называли дети моего папу. Я знаю, что он скорее обрубил бы себе руки, чем ударил ребёнка, пусть и трудновоспитуемого.
Разоблачения перестройки папа принял безоговорочно. Он был умный, и многое знал и понимал уже давно. Одно время папа работал учителем истории и труда, в одной из школ и был дружен с директором этой школы русским корейцем Владимиром Ивановичем Ли. Заведующий городским отделом народного образования Владимир Максимович Пархоменко шутил, что эти две головы, - корейская и еврейская, - стоят половины административно - преподавательского состава города. Папа считал Ли мудрецом и безгранично уважал его. Владимир Иванович, в прошлом министр просвещения Якутии, был хорошо осведомлённым человеком. Думаю, что они с папой откровенно обсуждали многие запретные в те времена вопросы, и знали истинные ответы.
У папы было чудесное хобби. Он делал мебель. Наша красивая светлая комната имела нестандартную форму. Три огромных окна разделялись узкими простенками, в которые типовая мебель не умещалась. А, если бы и уместилась, на неё не было денег. А, если бы и деньги нашлись, мебель нужно было «достать» - в свободной продаже приобрести что - либо было невозможно. А, если бы и уместилась, и деньги были, и достали бы мы её, всё равно бы не купили, потому что папа любил делать мебель сам. Всё в нашей квартире было сделано его руками. И вполне профессионально, красиво. Возле моей кровати и сейчас стоит столик, который папа смастерил уже в Израиле. Пока жива, не сменю его ни на какой другой. Он был технарь: постоянно что-то изобретал, мастерил, совершенствовал. У меня хранятся полтора десятка его рационализаторских свидетельств. Сколько раз мама просила его оформить патент на очередную техническую выдумку! Но оформление бумаг... - не царское это дело!
Папа был убеждённый гуманист, романтик и просто добрый, расположенный к людям человек. Обижена им была только мама. Конечно, он этого не хотел, но по-другому не получалось. Он не был примитивным ходоком, гулякой - для этого слишком сложна и глубока была его человеческая сущность. Встретив интересную женщину, он загорался, влюблялся без оглядки, глубоко и серьёзно. На каждой хотел жениться. Он даже не особенно скрывал свои увлечения от мамы: просто умолкал, уходил в себя, и по вечерам в доме устанавливалась нестерпимая тишина.
Я осознала это впервые в 10 лет, когда папа захотел жениться на московской художнице. Он ещё жил в Москве, а мы с мамой уже вернулись в Симферополь после нашей четырёхлетней московской одиссеи. Папу пригласили в Москву и назначили директором Центральной станции юных техников. Но там он не пришёлся ко двору первому секретарю райкома партии: заупрямился, отказался устраивать агитпункт в новом, им же построенном, здании детской станции. Папе и маме перестали продлевать временную прописку, а постоянной не давали. Маму уволили с работы, и мы с ней вернулись в Симферополь, к бабушке, в нашу коммуналку, а папа ещё остался завершать кое- какие дела. И вдруг позвонили московские родственники и сообщили убийственную новость: у папы в Москве роман. Я помню, что мама легла в тот вечер со мной на узкую тахтушку, и сколько раз, переворачиваясь за ночь, я просыпалась и открывала глаза, столько раз я видела маму, опирающуюся головой на согнутую в локте руку и неотрывно глядящую на меня сухими, широко открытыми глазами. Через какое - то время папа приезжал в Симферополь разводиться, и мама послала меня на вокзал встречать его. Спустя годы, мамина подруга Фрима рассказывала, как папа признавался: «Я увидел на вокзале Витусю, и всё было вмиг решено!». Но мама этого ещё не знала. Когда мы вошли с папой в комнату, мама закрыла рот судорожно сжатой кистью руки, что - то непонятно, гортанно вскрикнула и упала навзничь. Папа бросился её поднимать и больше уже не уехал. На этот раз всё кончилось хорошо, но потом ещё было и было.
Однажды в Евпатории, на пляже я видела, как молодая женщина читала папе стихи. Каждое лето мы с мамой ездили в пионерский лагерь. Мама работала врачом, а я пионеркой купалась, грелась на солнце, «оздоравливалась». Папа приезжал к нам на воскресенье. В одно из воскресений на пляже было много народа: к детям приехали на выходной родители и тоже пришли к морю, отдыхали, загорали, кормили отпрысков черешней. Мы с папой, оба белотелые, расположились под тентом в группе людей, между которыми шла необязательная переброска словами. Я даже не заметила, как между папой и какой- то молодой женщиной завязался разговор иного свойства. Женщина была полновата, со скуластым славянским лицом, чуть вздёрнутым носиком, пухлыми губами и пушистыми ресницами. Её голову обрамлял ореол пышных тёмно-русых волос. Она назвалась учительницей русского языка и литературы, заговорила о поэзии, о модном тогда Вознесенском. Папа, как всегда умело, подбросил ей реплику, что он не вполне понимает авангардные созвучия, и она начала читать стихи.
«Оробело, как вступают в озеро,
разве знал я, циник и паяц,
что любовь - великая боязнь?»
Она произносила слова медленно, низким, чуть вибрирующим голосом, ресницы её подрагивали, и она глубоко дышала, не отводя глаз от папы. А он смотрел на неё внимательно, приподняв в полуулыбке уголки резко очерченных губ.
«В том рассвете болотном,
где полёт безутешен,
но пахнуло полётом,
и - уже не удержишь».
Ближний круг под тентом поддался поэтической пульсации и примолк; я тоже застыла, впервые ощутив, как нарушилась моя, казавшаяся неразрывной, связь с обожаемым отцом - отец отплыл в неведомые пространства. Тогда, рядом с ним, я стремительно усваивала урок о пользе поэзии в процессе любовных завоеваний, который через несколько лет сама с успехом начала применять.
И ещё одна учительница русского языка и литературы чуть было не увела папу от нас. С ней он хотел уехать из Симферополя в Черноморск. Он и уехал и ждал её там, а она, имея мужа при хорошей должности и всё этому сопутствующее, «почему-то» передумала. Папа помирился с мамой, и в Черноморск на несколько лет переехали мы с ней.
А мама боготворила одного папу всю жизнь, безоглядно. И до самой старости чувствовалось, что над их головами витают любовь и измена, боль и прощенье. Лет в пятьдесят пять, после тяжёлой операции язвы желудка, после нескольких приступов стенокардии, во время которых мама, всё отбросив, выхаживала и спасала папу, он, наконец, перестал её мучить - поверхность океана успокоилась; что - то ещё продолжало бурлить в глубине, но было уже неопасно, и мама мудро ничего не замечала. Папа был ласков, называл маму Мусёныш, помогал ей, в доме царили мир и покой, но в глубине маминых серых глаз таилась неизбывная обида.
После того, как маму выписали из больницы, её состояние чуть стабилизировалось и мы с мужем и младшим сыном Митенькой даже уехали в Гурзуф. Мужу на работе выделили домик сроком на две недели за небольшие деньги - жалко было не использовать: Митеньку нужно было искупать в море и прогреть на солнышке. Я конечно спросила: «Мамочка, ну как ты? Ничего, если мы поедем?» И мама конечно ответила: «Езжайте, езжайте, ничего, мне уже лучше. Митеньке нужно море». И папа сказал: «Езжайте, я тут справлюсь. Видишь, маме вроде лучше». Маме не было лучше, но я, ежедневно звоня из Гурзуфа, всё допытывалась: «Ну как тебе, не лучше? Не хуже? Мама отвечала тусклым голосом, что всё в порядке.
На вершине горы, на окраине территории, которая раньше называлась комсомольско - молодёжный лагерь ЦК ВЛКСМ «Спутник» стоял наш домик в одну комнату, с тремя кроватями, с крошечной прихожей, крошечными туалетом и душевой - большего нам и не нужно было. Вся территория была огромным субтропическим парком, спускающимся под уклон к морю. Наша веранда нависала над массивом зелени, где в каждое время суток разносился свой особый аромат: в полдень - хвойный, сосновый, можжевеловый; к сумеркам - тонкий запах глицинии; вечером, уже в темноте в букет вплеталось сладкое благоухание магнолии. А ночью открывалась такая мощь, такой простор, такой космос! Чёрную бездну неба усыпало мерцающее множество звёзд. Луна, развернув во всю длину моря дрожащую дорожку, высвечивала контуры расположившегося на отдых гигантского зверя по имени Аю-Даг. Нет на земле места прекрасней Южного берега Крыма! Но этим летом я не могла наслаждаться его красотами - беспрестанно саднила мысль о маминой болезни.
Однажды в дневное, многолюдное время мы втроём - Ваня, восьмилетний Митенька и я сели на водный велосипед и, накручивая педали, отправились в сторону открытого моря. Примерно в 150-ти метрах от берега мы оказались в центре стада дельфинов. Дельфины плыли в том же направлении справа, слева, впереди и позади нас. Они подныривали под нашим велосипедом, и мы видели глубоко под водой их скользящие тёмные тени, затем глянцевые спины и торчащие плавники появлялись на поверхности уже с другой стороны. Дельфины выныривали полукружием хребта, не показывая морду, а, когда спина плавно уходила в глубину, на поверхности показывался огромный хвост, которым дельфин с силой бил по воде. Достаточно было одному из них посильнее ударить хвостом, и наш водный велосипед с лёгкостью перевернулся бы, он и так ходил ходуном в море, кипящем от дельфиньих энергичных движений. Одновременно на поверхности было видно три, пять или больше спин и хвостов. Вблизи дельфины выглядели мощными чёрными животными: зрелище было величественное, на лице мужа я читала азарт и восторг, мне же было страшно. Все рассказы об уме дельфинов, об их толерантности к людям, о загадочном взаимопонимании улетучились - мною владел инстинктивный ужас от того, что мы оказались среди чуждых существ, в непривычной стихии, почти обнажённые, а, значит, беззащитные. Не хотелось, чтобы испугался Митенька, и мы с Ваней говорили: «Смотри, смотри, как красиво, вон ещё и вот и вот!». Я понимала, что для ребёнка это зрелище на всю жизнь. Дельфины явно сопровождали наш велосипед и навязывали нам направление движения. Это продолжалось минут десять. Но постепенно, видимо поняв, что это бессмысленно: мы не играем и не угощаем их, дельфины - всё-таки умные! - обогнали нас и ушли в открытое море. Мы ещё долго видели ритмичное мелькание их удаляющихся спин и хвостов. Испытанное экзистенциальное переживание поставило точку в моих метаниях. Я собралась и поехала в Симферополь, к маме.
Когда мы уезжали, мама сидела в своей комнате, в уголке тахты, обняв подушку и прижимая её к груди и животу. Когда я вернулась и прибежала к ней, она сидела точно так же, в уголке тахты, обхватив подушку. Видно было, что ей очень плохо. Я позвонила своей подруге, Нонне, и Нонна сказала: «Вези ко мне». Она бы конечно положила маму в свою больницу раньше, но в это время там был холерный госпиталь.
осень
Моя семья, все мои друзья с огромным воодушевлением восприняли перестройку. Помню, как я шла из дома на работу, прижимая к уху транзисторный приёмник, чтобы не упустить ни слова из выступлений наших кумиров на первых свободных съездах советов. Толстые журналы стремительно «образовывали» нас, открывали глаза на прошлое и настоящее, разворачивали лицом к миру. Мы упивались непривычной свободой и поначалу не роптали, когда свобода повернулась к нам своей оборотной стороной. В январе 91-го года, когда «отпустили» цены, мой муж, увидев новую стоимость пачки сигарет, на два года бросил курить. А, если серьёзно, - нашей приличной зарплаты стало едва хватать на два посещения продуктового магазина. Но мы-то ещё работали, а в городе закрылись многие предприятия, заводы, фабрики.
К 94-му началось поголовное обнищание людей. Бандиты отбирали квартиры у старых, слабых, пьющих, психически больных и те оказывались на улице. Бомжей развелось множество. Около мусорных баков копошились люди, выискивающие какую-нибудь пищу. Это было душераздирающее зрелище - никогда за всю нашу советскую жизнь подобного не происходило. Мы вывешивали возле помоек пакеты с хлебом или какой-нибудь едой, чтобы бомжи подкармливались, но это была капля в море голода и беды.
Тогда появились и дети - беспризорники, каких мы видели только в кино о первых послереволюционных годах. Одеты они были получше, чем те, из времён «Республики Шкид», зато, в большинстве своём, нюхали клей «Момент». Дети устраивались где-нибудь в укромном углу, или даже открыто, в парке на скамейке, выдавливали из крупного чёрно-красно-жёлтого тюбика клей в полиэтиленовый мешок и, плотно сжав мешок рукой, подносили его периодически ко рту, с силой вдыхая в себя ацетон, или что там ещё было в этом клее. Они так и ходили по городу группами по 10 - 15 человек с зажатыми в кулаке полиэтиленовыми пакетами и в низко надвинутых на глаза чёрных трикотажных шапочках. Лица у этих детей были серые с синюшным или желтушным отливом и незаживающими гнойными ранами вокруг рта.
Однажды я с сыном Митенькой покупала что-то в кафе «Синяя птица» в самом центре города. Пока я стояла в очереди в кассу, Митенька жевал ватрушку. Вдруг всё зашевелилось, задвигалось - в дверь ворвался чёрный смерч и тут же рассыпался по залу отдельными смерчиками - это уличные мальчишки вбежали в кафе и, перекликаясь, и подгоняя друг друга, покатились по залу, вырывая из рук и хватая со столов любую еду, которую удавалось схватить. Публика остолбенела. Один мальчик выдернул ватрушку у Мити буквально изо рта, и он остался стоять изумлённым, с широко открытыми глазами, растерянно улыбаясь. Я, сообразив в чём дело, тут же дёрнулась, чтобы отдать им то, что я купила, или купить им 10 ватрушек, 20 ватрушек - на сколько хватит денег. Я даже попыталась что-то им крикнуть, остановить, схватила одного за руку, он вырвался, и через секунду их уже и след простыл. Стремительно промчавшись стаей голодных чёрных галчат, они выскочили из кафе через вторую дверь, откусывая на ходу куски от украденных булок, добежали до ближайшего угла и скрылись за ним.
В это время в Крыму началась эпидемия холеры. О чуме, холере, испанке и других смертельных заболеваниях мы знали из средневековой истории. Ренессанс, Боккаччо, треченто - в моём сознании ужасы эпидемий были покрыты литературным флёром. Во всяком случае, они случались в необозримом историческом прошлом и к действительности не имели отношения. Достижения мировой науки и советской медицины исключили эпидемии из наших обиходных страхов и перевели в разряд художественных. Мама, правда, время от времени прослушивала курс лекций «Опасные инфекции» и сдавала экзамены, но всё равно это была абсолютная абстракция. И вдруг, первый раз в 1970-м году, зазвучало: холера в Астрахани, холера в Одессе, холера в Херсоне. Начались пугающие пересуды, поползли слухи. Когда 7-ую больницу, что находилась на окраине города, окружили забором с охраной на проходных, стало ясно, что холера уже и у нас. Как было у нас заведено, достоверной информации и объяснений мы не получали - всё было сокрыто мраком тайны. Но мама не зря сдавала «Опасные инфекции». В моей семье и в семьях нашей коммуналки, и в семьях всего нашего двора перестали употреблять сырые фрукты и овощи, беспрерывно кипятили в ведре посуду и, по возможности, приходя домой, меняли обувь и одежду. В ванной стояла кастрюля с водой, пополам разведенной уксусом. Вымыв руки, мы ополаскивали их кислотой. Мама говорила, что холерный вибрион кислоты боится. Некоторые люди лихачили. Говорили: «Будет, что бог даст. Живём, как жили. В грязи есть витамины». Другие просто с ума сходили, становились параноиками: ни о чём, кроме холеры, ни говорить, ни думать не могли. Сколько людей переболело, сколько было умерших, нам, конечно, никто не сообщал. У меня, честно говоря, на почве холеры началось умопомрачение: я шла по улице, и мне казалось, что проклятые вибрионы роятся в воздухе и пикируют, наподобие бумажных голубей, своими острыми носами мне прямо в глаза, нос, рот. Но тогда, в семидесятом, всё обошлось. И вот, спустя 24 года, эпидемия холеры повторилась.
Больницу, где работала моя подруга, переоборудовали под холерный госпиталь. Конечно, холера начала косить в первую очередь бомжей, бездомных людей, обитающих в подвалах, на чердаках, в руинах полуразрушенных домов. Под холерных бомжей выделили сначала третий этаж больницы. Но они, в большинстве своём алкоголики, чуть только начинали подниматься с постели, бежали из больницы в поисках выпивки. Один из них так прямо и шагнул из окна третьего этажа на бетонные плиты больничного двора. Тогда решили укладывать бомжей на первом этаже, чтобы они, по крайней мере, не разбивались, вылезая из окон. Это как раз и было отделение, которым заведовала моя подруга Нонна. Нонночка - хороший, вдумчивый врач и деятельный человек обустраивала отделение с такой же старательностью и любовью, как свою собственную квартиру. Я помню, как она подбирала колер для покраски стен в палатах и рисунок наката, чтобы узоры не повторялись и благотворно воздействовали на больных. Шёлковые шторы, хорошая мебель, куча всяких медицинских и просто удобных и уютных приспособлений, чистота, красота - таких больничных отделений было в городе немного. Теперь же санитары скорой помощи несколько раз в день ввозили на каталках в коридор стонущий ком под грудой гниющей ветоши. Несчастных людей было нестерпимо жаль. Нонна рассказывала, что обессиленных болезнью бомжей, сначала укладывали в комнате первичной санитарной обработки, то есть их нужно было, прежде всего, отмыть. Ведь холера, это что? Холера - это неукротимый понос. Медицинские сестрички в резиновых перчатках разрезали ножницами окаменевшее зловонное тряпьё, а под ним, по покрытому струпьями телу разбегались и расползались от света насекомые.
Конец коридора был чем - то отгорожен и там, возле запасного пожарного выхода, оставалась не занятой комната, со сложенными на высоту человеческого роста матрасами, и одной кроватью. В эту комнату мы привезли маму. Новые анализы показали резкое падение белка крови. Череда терапевтов, гастроэнтерологов и других специалистов, которых приводила Нонна, осматривали маму, щупали, стучали, выслушивали, смотрели анализы, и говорили: «Нужно понаблюдать». Наблюдать за этим было невыносимо. Белок крови неуклонно падал и состояние ухудшалось. Было понятно только одно: кровь нужно восполнять, а, значит, необходимы постоянные вливания, капельницы. Двоюродная сестра папы Лиля Шагарова работала старшей медсестрой в онкологическом диспансере. Она каждый день давала нам порции плазмы и крови. Уж не знаю, на кого она эту кровь записывала и как её списывала, но каждое утро папа или мой старший сын Витенька отправлялись в онкологию и брали у Лили новые пакеты. А мы с Ваней в это время привозили маму в больницу к Нонне, заводили через запасной ход в палату в конце коридора и медсёстры ставили ей капельницу.
Я хорошо помню одно утро, в которое мы везли маму под капельницу. Был конец октября, шёл дождь. В этот день в природе произошла, по-моему, самая волнующая перемена. Прекрасно появление первого снега, изумительно начало весеннего цветения. Но есть поздней осенью особое время - время падения листвы. Вчера ещё деревья стояли в жёлтом, красном, коричневом ореоле, светились под солнцем, роняли редкие листья, и они, медленно планируя, слетали, собирались на земле шуршащими островками. А ночью вдруг задул ветер, пошёл дождь, и вся листва разом опала, слегла вниз, под ноги, в грязь и лужи, толстым мокрым слоем устлала землю. Деревья, в одну ночь остались голыми, воздели чёрные ветви к небу. На улице, несмотря на тучи и дождь, стало обнажённо, прозрачно. В такое утро мамочка, опираясь на мою руку, медленно брела под моросящим дождём через двор. Из окон, приподняв занавески, на нас сочувственно глядели мамины подопечные бабушки. Возле ворот стоял мой муж Ваня с машиной.
Своей машины у нас не было. Такси стало неподъёмно: в эпоху отпущенных цен одна поездка стоила пол зарплаты. Троллейбус по маминому состоянию исключался. Мой муж, окончивший незадолго до этого Киевский театральный институт, ушёл ради заработков из театра кукол, где он заведовал постановочной частью - интересная, творческая работа - во вновь организованный, альтернативный профсоюз. В его распоряжении была машина, красный «пирожок» на одно пассажирское место впереди и с закрытым фургончиком позади. Ванин начальник, Яша Резников, многолетний друг нашей семьи, зная о наших форс-мажорных обстоятельствах, конечно, разрешил неограниченно пользоваться этой машиной. Я усаживала маму впереди, на место рядом с водительским, а сама залезала в фургон. Там я умащивалась на «запаске», колесе, заброшенном на случай поломки. Ваня закрывал меня снаружи съёмной металлической ручкой, садился за руль, и машина трогалась с места. Фургончик не был предназначен для перевозки пассажиров: если бы милиция «засекла» меня, была бы неприятность. В фургоне размещались всякие технические вещи - инструменты, вёдра, что-то перекатывалось. Я сидела на колесе и держалась за необструганную деревяшку, прибитую изнутри. Было темно - свет пробивался через несколько крошечных пробоин в кузове. Мне было уже сорок семь лет, и я ощущала в этом своём передвижении в темной железной коробке нечто ирреальное. Однажды я подумала: я когда-нибудь напишу об этом, обо всей этой истории, с холерой, перестроечной дороговизной и поездках в железной коробке. И вот, пишу.
Мы подъезжали к пожарному выходу из отделения, и всё происходило в обратном порядке: Ваня выпускал меня из фургона, я помогала маме выйти из кабины машины и мы входили в коридор больницы.
Мама ложилась под капельницу. Медсестры начинали ковырять её спавшиеся вены: с каждым днём находить и попадать в них было всё труднее. Сёстры перетягивали исхудавшую руку резиновым жгутом, постукивали, похлопывали, просили «поработать кулачком», потом говорили: «Давайте попробуем другую руку», «Давайте попробуем кисть». Искать вену на поверхности исхудавшей, костлявой кисти было особенно больно. Однажды во время такой экзекуции мама сняла с пальца и протянула мне своё обручальное кольцо:
- Надень, - сказала мама, - а то потеряешь.
Потом помолчала и добавила:
- Впрочем, как хочешь. Для меня оно не было счастливым.
Я сказала:
- Ладно. Поношу пока. - Мама кивнула.
Мама безропотно всё терпела. Наоборот, она смотрела на медсестёр с сочувствием и, казалось, с оттенком вины. Вот, мол, как нехорошо, вены спались. Как ей, сестричке, трудно приходится. Наконец что-то получалось, медсестра попадала в вену, кровь начинала медленно капать, и мама на время затихала. Она вообще за всё время болезни ни у кого ничего не выспрашивала и ни с кем ничего не обсуждала. Даже со своей лучшей подругой Фримой, которая сама была прекрасным, знаменитым в городе врачом и всю мамину болезнь до последней минуты была рядом.
Какой идиот придумал, что между женщинами не может быть дружбы, а только конкуренция и соперничество? Ну, право, не из одного же органа состоит женщина, а бывают ещё и ум, и душа. Мою маму спасала моя подруга Нонна, а у маминой кровати сидела её подруга, Фрима. Мама и Фрима дружили с первого класса, учились десять лет в одной школе, в одном классе, потом вместе поступили в мединститут.
Я рассматриваю их школьные и институтские довоенные фотографии: две еврейские девочки, счастливые подружки. Вот они с одноклассниками. Вот у моря. Вот фотографируются возле кустов цветущих роз, «в парке Чаир...». Очень может быть, что именно в парке Чаир. Знаменитый парк находится как раз в Крыму, между Мисхором, Кореизом и Гаспрой; Вот они на праздничной демонстрации под портретом Иосифа Виссарионовича, на улице Пушкинской, возле «чёрной» аптеки. Вот перед мединститутом снежной зимой 40-го - видимо случайно у кого-то из однокурсников оказался фотоаппарат. С фотографий безмятежно улыбаются красотки, хотя разные: у мамы более правильные черты лица, Фримочка более обаятельная. И тут в дело вмешивается война и резко меняет их судьбы.
Отец Фримы, кожевенник, Марк Бахрах умер за несколько лет до войны и оставил жену с тремя детьми, из которых Фрима была старшая, потом шла сестричка Риточка, а младшему Яшеньке было всего-то года два или три. Фрима должна была эвакуироваться с мединститутом. Нужно сказать, что времени для раздумий не было: фашисты вошли в Симферополь в ночь с 1-го на 2-е ноября, значит, с начала войны прошло четыре месяца. И вот, в одном из последних уходящих эшелонов, в последнем вагоне образовалось какое-то место, которое предложили Фриме. Мать уговаривала её, видимо аргументируя тем, что, уезжая с институтом, Фрима сможет продолжить учиться в Ташкенте, а, может быть, чем-то ещё. Может быть, Фримина мама говорила, что постарается выбраться вслед за ней, ведь в Ташкенте её брат служил замминистра по хлопку. Фрима очень не хотела уезжать, расставаться с мамой и младшими, и мать привела её на вокзал и втолкнула в эшелон почти насильно.
Перед приходом немцев в Симферополе ходили разные разговоры. Ещё ничего не было известно о зверствах фашистов. В числе иного говорили, что немцы цивилизованная нация, ну оккупация, как-нибудь перебудем. Возможно, на это надеялась и Фримина мама, а может быть просто-напросто не сумела выбраться с двумя маленькими детьми.
Отец моей мамы, Виктор Моисеевич Фукс, по профессии аптекарь, предчувствовал беду. Он говорил жене: «Муся - комсомолка, Марик - комсомолец. Нужно уезжать!» Вот такой у него был убедительный аргумент, который, в результате, оказался верным. О том, что фашисты убивают всех евреев, ещё не было известно. Виктору Моиссеевичу в это время было 55 лет. Он был уже невоеннообязанный, а Марику, маминому младшему брату, было 17, и у него в подростковом возрасте начались тяжёлые эпилептические приступы. Он, конечно, рвался на фронт и устраивал по этому поводу родителям ежедневные скандалы. У маминой мамы, Доры Львовны Фукс, урождённой Садовниковой, была родная младшая сестра Полина, Паша. Она жила с мужем, бухгалтером Марком Маршалаком и сыном, Воликом. Волик, конечно, комсомолец, как только началась война, ушёл добровольцем на фронт. Марик приводил в пример Волика и его «сознательных» родителей. Никто тогда не знал, что Волик уже погиб, а его оставшиеся в Симферополе родители, будут расстреляны немцами. Марик говорил, что, если его по малолетству не возьмут в армию, он уйдёт в партизаны. Это не были пустые угрозы: одноклассники Марика, которые также как и он, окончили летом девятый класс 1-ой симферопольской школы и не приступили из-за войны к учёбе в десятом, Вася Бабий, Женя Федотова, Толик Басс, Володя Енджеяк организовали подрывной подпольный отряд и совершили против фашистов в период оккупации Симферополя немало диверсий. Марика уговорили уехать с огромным трудом. Потом, всю жизнь, будучи уже взрослым и старым, он вспоминал своих одноклассников, ставших героями, с восхищением и завистью. Родители мамы всё бросили: квартиру, бабушкин зубоврачебный кабинет, собрали минимум вещей и сели в эшелон все вчетвером.
Поразительный документ лежит передо мной: 5 декабря 1941-го года командир карательных отрядов оберштурмбанфюрер доктор Браун приказывает: «Дабы не омрачать праздника Рождества, необходимо акцию по ликвидации в Симферополе евреев, цыган и пр. элементов по списку... закончить к 15 декабря». (Портал «Мой Симферополь», статья «Оккупация Симферополя», пятница, 7 ноября 2008 г.) Господи, господи! Тут таракана прихлопнешь и содрогаешься... В человеке много чего намешано: кроме пресловутого инстинкта убийства, есть и эмпатия - сочувствие, сострадание. Как это могло возникнуть, какие мозговые нейроны измыслили: «к Рождеству ... ликвидация... по списку»?!
Семья мамы добралась до Киргизии и поселилась в далёком ауле. Мама училась во Фрунзенском мединституте - возможность продолжить учёбу и определили выбор места эвакуации. Жили тяжело и голодно. Бабушка Дора мне позже рассказывала, какие блюда она готовила в Киргизии из картофельной кожуры. Бабушка, всегда полная, так исхудала, что могла обернуть вокруг себя юбку два раза. Мама время от времени приезжала в аул к родителям. Добираться нужно было сначала автобусом, потом попуткой - лошадью с телегой, направляющейся в нужную сторону, затем 7 километров пешком. Однажды, когда она совершала свой пеший путь, встречная женщина сказала:
- Бяги, бяги! Тама твой Масеич помер. Этот эпизод я почти дословно передаю со слов мамы.
Мама остолбенела: Как «помер»?!
- А, не знаю. Кто говорит - помер, а кто говорит - ещё не помер, ответила женщина.
Оставшиеся километры мама пробежала бегом, но всё равно не успела. Её отец, а мой дедушка, Виктор Моиссеевич Фукс, провизор из Симферополя умер внезапно, от разрыва сердца, как тогда называли инфаркт, 56-ти лет от роду и был похоронен там же, в киргизском ауле. В память о нём я получила в 47-ом году моё замечательное имя.
Потом мама болела брюшным тифом. В общежитии, где она жила во Фрунзе, не было воды и её чёрные косы усыпали россыпи гнид. Мама болела тяжело и тоже чуть не умерла. Косы обрезали, волосы состригли почти наголо. Есть фотография этого времени, на которой мама почти без волос. Она выжила чудом, но, удивительно, Фрунзе всегда вспоминала тепло и с благодарностью, говорила, что там красиво. Во Фрунзе мама окончила третий и четвёртый курс мединститута. Я, к сожалению, никогда в Киргизии не была.
В апреле 44-го Симферополь освободили от фашистов и уже летом бабушка, мама и Марик вернулись домой. Тут они и узнали о расстреле бабушкиной сестры Паши с мужем, о расстреле Фриминой матери вместе с двумя младшими детьми, Риточкой и Яшенькой, на 10-м километре Феодосийского шоссе, о гибели всех не уехавших из города евреев, всех крымчаков, цыган, родственников, соседей, друзей, соучеников, артистов русского драматического театра, создавших группу сопротивления и расстрелянных фашистами - мама очень любила артистку Александру Перегонец, казнённую вместе с коллегами - подпольщиками, о сотнях погибших на фронтах мальчиков - соучеников, выпуска 39-го, 40-го, 41-го.
В Ташкенте, в 41-м дядя, замминистра по хлопку, и его жена приняли Фримочку радушно: она появилась у них ночью, в дождь, мокрая, завшивленная и голодная после нескольких недель дороги эшелоном. Дом уже был полон родственников жены - беженцев из Москвы и ещё откуда-то. Никому не было отказа. Так и прожили всю войну - в тесноте, да не в обиде. В Ташкенте Фрима заканчивала мединститут и параллельно работала врачом в военном госпитале - имела даже воинское звание. Дядя приносил билеты, и Фримочка смотрела все спектакли московских эвакуированных театров. Дядя пытался узнать, что там происходит в оккупированном Симферополе, но долгое время ничего выяснить не удавалось. После апреля 44-го, когда Симферополь освободили, начали поступать страшные известия, но ещё ничего конкретного. Потом стало известно уже конкретнее: всех евреев расстреливали, а затем и совсем конкретно. Дядя с женой уговаривали Фриму остаться у них в Ташкенте - дома её ждали пустые стены. Но она зачем-то рвалась в Симферополь. Потом говорила, что сама не знала, зачем.
До войны одним из многих соседей Фримы по дому был Додик Гивер. Они росли бок о бок в многолюдном дворе, но как-то не особенно замечали друг друга - он был на четыре года старше. Тем более что в 37-м Додик куда-то пропал, исчез. Произошло вот что: подростки собирались компанией, о чём-то болтали, рассказывали анекдоты. Кто-то, - не Додик, - рассказал анекдот и все, в том числе и Додик, смеялись. А один из них побежал в «органы» и заложил товарищей. Додик знал, кто их заложил, и после войны даже жил с этим человеком по соседству, здоровался. Додика с формулировкой «Сочувствие антисоветским настроениям» отправили в исправительную колонию для подростков. Там он провёл несколько лет, до самой войны и с «выпуском» колонистов отправился на фронт. Колония не лишила его оптимизма и чувства юмора. Уже в мирное время он рассказывал друзьям, а позже своим детям незамысловатую историю из времён войны, которая неизменно вызывала взрывы хохота. Додик служил в артиллерии, а в начале войны пушки с места на место перетаскивали лошади. Во время воинских построений конь стоял рядом с бойцом и боец должен был чётко назвать имя коня и свою фамилию. Додику достался конь по имени Кивер. Ну, Кивер и Кивер. А его - то фамилия была Гивер. И вот, вытянувшись во фрунт, он чётко рапортовал воинскому начальству: «Конь Кивер, боец Гивер». Такая незатейливая рифма, но смешно. Даже воинское начальство редко удерживалось от смеха. Додик прослужил в артиллерии всю войну, вернулся с наградами в звании лейтенанта. В Симферополе он уже должен был жениться на какой - то хорошей девушке, когда из Ташкента приехала Фрима. Они встретились, полюбили друг друга и поженились. Додик, высокий, костистый, с крупными, выразительными чертами лица и миловидная, с лучистыми глазами Фрима были красивой парой. В 48-м у них родилась дочь, Рита, а через восемь лет сын Женя. Додик был умным, надёжным человеком, любящим, заботливым мужем и отцом. Он выучился на инженера - путейца, служил начальником трамвайного парка, затем начальником троллейбусных ремонтных мастерских. Фрима стала прекрасным, известным в городе врачом. Она работала терапевтом в роддомах, сталкивалась с тяжёлыми случаями, с патологиями. В Симферополе, где было немало медицинских светил, - всё-таки свой мединститут, - её приглашали на консилиумы, профессора советовались с ней. Она много читала: в сумке постоянно лежали несколько книг и толстых журналов, которые она обменивала в библиотеке клуба медработников. Всё в её жизни было толково, размеренно, опрятно.
Фримина дружба с мамой продолжилась после возвращения из эвакуации. Фрима была в семье мамы родным человеком. После замужества они «дружили семьями» - мой папа и Додик тоже приятельствовали. Мы даже жили всю жизнь на одной улице Жуковского, в полутора кварталах друг от друга. У родителей была большая, весёлая компания. Все семейные и «государственные» праздники проводили вместе. Накрывали обильные, красивые столы, говорили о детях, о работе, рассказывали анекдоты, хохотали, в молодости танцевали.
Фрима была моей маме самым близким человеком и поддержкой. Как говорится, в горе и в радости. Она была философом, противницей «резких движений». Она любила «Женьку» - моего папу, понимала его необычайную человеческую одарённость. Фрима, конечно, сочувствовала маме, но не подливала масла в огонь. Думаю, её словами могли быть: «Не представляешь жизни без него? Любишь? - Терпи». Она помогала маме преодолеть и мои юношеские выбрыки: я была дочерью непокорной, своенравной, дерзкой - тяжёлой дочерью. Вопреки этому, Фрима меня любила и со временем стала для меня настоящим другом, собеседницей, второй мамой.
Обидно рано ушёл из жизни Додик. Как-то наша соседка, Шура «нижняя», у которой был крепко пьющий муж, сказала не без злорадства:
- А что, Муся, ваш-то Додик тоже пьёть? - друзья приходили к родителям часто и соседи всех хорошо знали, - Я сама видела, как он шёл по улице и шатался.
«Наши-то» особенно не пили, а вот Додик действительно стал ходить нетвёрдо, пошатываясь, потому что заболел страшной болезнью, рассеянным склерозом. Некоторое время он мужественно сражался с недугом, первые годы даже работал, а, когда потерял способность двигаться, лежал дома, в уютной, чистой комнате. Фрима за ним ухаживала. Я помню её рассказ, как уже совсем незадолго до смерти, единственным человеческим желанием у Додика оставалось желание курить: Фрима разжигала сигарету и подносила к его рту, а он делал глубокие, жадные затяжки. Мои родители, конечно, в это время были рядом. Помню, что частенько, может быть и каждый день, папа, придя с работы, и пообедав, говорил: «Ну, я пошёл к Додику.» И шёл, хотя помочь было уже невозможно. Сидел, курил, разговаривал - что ещё?
Теперь Фрима приходила к моей маме каждый день, качала головой, спрашивала, «Ну что, не лучше? Анализы не лучше? Хуже?» Она тоже не разгадала мамин диагноз и тоже, как и все мы, смирилась.
зима
Наступившие холода помогли справиться с холерой. Отделению моей подруги вернули его неврологическое содержание: всё продезинфицировали, вымыли, расставили по местам кровати, развесили шёлковые шторы. Палаты заполнили «профильные» больные. Мама оставалась в отделении на общих основаниях, и уже не было необходимости вечером везти её домой, да и состояние её всё ухудшалось. Нонночка упорно продолжала назначать маме всевозможные обследования и показывать её разным специалистам. Маме продолжали лить кровь и плазму, а белок крови всё падал и падал. К этому прибавилась боль в правой ноге: в области щиколотки затромбировался сосуд. Появились новые назначения: кроворазжижающее, уколы которого делают в живот, и это измученной, исхудавшей маме тоже было больно. Мама лежала большую часть времени на спине, запрокинув голову, опираясь на макушку и прикрыв глаза. Меня она каждый день спрашивала: «Кто сейчас с Митенькой?», понимала, что папа и Ваня на работе и с её болезнью наш младший сын потерял самую надёжную опеку. Я начинала рассказывать, какая знакомая переведёт Митю через дорогу после школы, какая соседка разогреет ему еду, что я обо всём этом договорилась. Всё это было почти правдой и всё это было неважно, а для неё только это и важно.
Я понимаю, что для воплощения замысла моего рассказа последующее будет излишним, нарушит динамику повествования. Но это произошло на самом деле, и я, неизменная поклонница художественного вымысла, не могу не признать, что жизнь сама плетёт поразительные орнаменты, в которые, может быть, следует внимательно вглядеться, попытаться прочесть предложенную метафору. Короче говоря, мама заболела, и всё посыпалось...
В один из дней я сидела возле мамы, и тут открылась дверь палаты, вошла медсестра и сказала: "Там вас к телефону в кабинете Нонны Леонидовны". К телефону меня вызывал муж. Он сказал, что наш Митя после занятий вышел из дверей школы и вместо того, чтобы спуститься по ступеням, спрыгнул с метрового парапета. За спиной у Мити был ранец. Ранец подтолкнул мальчика вперёд и вниз, и Митенька легонько ударился лбом о мокрый асфальт или бетон, что там было... После этого он пришёл домой и, позвонив Ване на работу, сказал, что плохо себя чувствует. Ваня прибежал домой и вот позвонил мне в больницу, спросил, что делать.
- Я, - сказал Ваня, - не знаю: на лбу небольшой синяк, но речь какая-то прерывистая, что-то не то...
Ну, что делать? Нонна опять сказала:
- Везите сюда.
Я вернулась в палату к маме, и она спросила:
- Что случилось? Я сказала:
- Митя звонил, телевизор не включается...
- Обманываешь, - сказала мама и опять закрыла глаза, не стала допытываться. Приехали Ваня с Митенькой. Митя был бледный и лопотал что-то, заикаясь. Нонна его спросила:
- Это ты шутишь, да? Балуешься?
Митенька только улыбался растерянно. И тут у него открылась рвота и он начал терять сознание, уплывать. Нонна позвонила в детскую реанимацию, а там сказали, что нужно сначала сделать снимок черепа, нет ли трещины. Это делали вообще в третьем месте, в областной больнице, и нигде больше. Был уже конец рабочего дня и за Нонной заехал муж, Саша. Он и повёз нас всех. Митенька уже свисал с Ваниных рук и почти полностью отключился. Сначала съездили в областную больницу, сделали снимок - трещины не оказалось. Когда уже совсем стемнело, подъехали к детской реанимации. Митя был без сознания. Его положили на каталку и увезли. Помню, когда его увозили, я заметила, что у него на руках ногти грязные, и мне стало стыдно. Сразу вслед за этим я ужаснулась, на какую ерунду меня ещё хватает! Нас никуда не пропустили, даже Нонну. Мы остались ждать в коридоре.
О чём я думала в этот момент? Ни о чём не думала. Что чувствовала? Ничего не чувствовала. Не было ни мыслей, ни чувств. Я только надеялась. Поэтому и думаю, что единственный бог в нас, и это Надежда.
Вышел врач - реаниматолог, высокий, светловолосый молодой человек, со спокойным, даже обыденным выражением лица. Он сказал, что у Митеньки ушиб головного мозга третьей степени, что он под капельницей, пока без сознания, но, отёк спадёт и всё будет в порядке. Пока ему вливают лекарства и снотворное. Мы можем ехать домой и вернуться утром. В реанимацию всё равно родителей не пустят, потому что, в этом случае, доктора не знают, кого спасать, детей или их родителей, - сказал доктор и неожиданно светло просиял, улыбнулся. Уверенность доктора, - на следующий день мы узнали, что его имя Олег, - немного успокоила, да и Нонна подтвердила, что мы "успели", что лечение ушиба мозга так и происходит, и детская реанимация считается очень хорошей. Был уже поздний вечер. Мы уехали, и в машине я про себя просчитывала, что к Митеньке нужно приехать утром очень рано, потому что часам к девяти я должна быть у мамы - она и так что-то почувствовала, когда я уезжала - сегодня? или это было уже вчера? - раньше времени.
Утром следующего дня Митя пришёл в сознание и обстоятельно рассказал врачам и сёстрам о своих занятиях музыкой, о том, что скоро академический концерт и мама сделала ему галстук - бабочку из золотого погона, купленного в военторге. На вопрос, любит ли он заниматься музыкой, Митя ответил, что музыкой он заниматься не любит, но папа сказал, выбора нет - это судьба, а любит он машины, собирает модели и знает все марки, наши и заграничные. Всё это, улыбаясь, пересказал нам осунувшийся после бессонной ночи доктор Олег, когда вышел покурить на лестничную клетку, где у дверей в отделение родители ожидали врачей. Видно было, что Митюня ему симпатичен, и его рассказ нас немного успокоил.
Угрозы жизни нашего сына уже не было, но нужно было восстановить травмированный мозг, убедиться, что не будет осложнений. Что-то, помню, он попросил принести ему из еды любимое, и маме нужно было приготовить лёгкий супчик - она уже почти ничего не ела.
Я готовила ночью. Все квартиры нашей коммуналки, наш маленький дворик и малоэтажная улица в центре моего родного города были погружены в темноту и тишину. Передо мной стояли в ряд двухсотграммовые баночки из-под майонеза: две для Митиной еды, две для мамы. Я производила почти механические манипуляции с продуктами - вот картошка, вот морковь, вот масло. Поджечь газовую горелку. Наполнить водой кастрюльки. Это - сюда, это - сюда. В один из моментов, глядя на батарею баночек, я подумала, что это уж слишком. Но тут же, спохватилась, решила, что не нужно ни о чём думать, нужно существовать синхронно со временем, раствориться во времени и в каждую минуту этого времени делать то, что нужно делать в эту минуту. И всё. Иначе не выдержать. В пять тридцать будить Ваню. С ним к Мите. Потом Ваня отвезёт к маме - и сам на работу, а я останусь.
Я по жизни была человеком удачливым. Любящие родители, друзья, муж, сыновья. Жизнь, как в своих крупных проявлениях - в интересной работе, книгах, путешествиях - так и каждодневно была упоительно интересна. Такова счастливая химия моего организма. К тому же юность совпала со временем оттепели: опасности миновали, можно было заполнять холст, свойственными мне, широкими мазками. Но уже с десяток лет до описываемых событий я, "ортодоксальный атеист", перед тем как уснуть обращала к кому-то, к кому, не знаю сама, слова благодарности, за то, что здоровы сыновья, внуки, и, главное, что родители живы. Мы осознаём неизбежность разлуки с ними, как только начинаем осознавать себя. Страх и горечь потери отравляют внешне спокойное течение жизни. Мы благодарим каждый благополучно прожитый день, каждый час, отсрочивший неотвратимую развязку. И вот всё же наступает этот миг. Абсурд догоняет нас, врывается в семью, хватает за горло. Кажется, сегодня уже можно осторожно вдохнуть воздух - с Митенькой всё будет в порядке, но мама, мама...
Рано утром мы приезжали к сыну в больницу, передавали через врезанное в дверь окошко еду из его любимых и дозволенных яств, выспрашивали у дежурного врача, как прошла ночь, утро, что он делает сейчас. Слава богу, уже со второго дня и объяснения врача и прогнозы были сносными. В отделение нам и другим, стоящим под дверью родителям, вход был категорически воспрещён. Когда бы мы ни приходили, под этой дверью стоял мужчина средних лет с почерневшим то ли от степного загара, то ли от горя, отрешённым лицом. Хорошо понимая, что такое детская реанимация, мы не задавали вопросов. Да поначалу и сами были погружены в свою беду, не до того было. Врачи говорили этому человеку постоянно одну и ту же фразу: «У вас всё по-прежнему. Изменений нет». Он сам заговорил с нами, когда мы как бы познакомились, во всяком случае, подходя к двери, здоровались друг с другом. Видимо, длительное молчание и погруженность в мучительные мысли, стали для него нестерпимы. Он рассказал, что в отделении лежит его двенадцатилетняя дочь, Настя. Девочке в районной больнице лечили почки, и лекарство вызвало аллергию. Врачи говорили, что красные пятнышки на коже Насти от мандаринов. Мандарины давать перестали, а лекарство продолжали вливать, пока кожа не начала отходить от мышц, а мышцы от костей. Девочку привезли в областную реанимацию, и теперь она погибала. «Они сказали, от мандаринов, а оно вот как…», - завершил свой рассказ мужчина и опять умолк, ушёл в себя. Я даже не узнала впоследствии, удалось ли спасти Настю. Пожар, полыхавший в моём собственном доме, не позволил мне проследить судьбу чужой девочки.
Через три дня Митеньку выписали из реанимации. При выписке доктор Олег посоветовал ему просить подарок подороже. "По опыту знаю, - доверительно сказал он нашему сыну, - после реанимации родители покупают, чего только ни пожелаешь». Митя прислал нам записку, в которой по периметру листа множество раз было написано только одно слово: «Тетрис»! Доктор был прав: мы купили Мите вожделенный тетрис, но сосредоточенно вглядываться в небольшой экран электронной игрушки ему было ещё трудно. К тому же он должен был находиться под наблюдением врачей, и опять Нонна договорилась, чтобы нашего сына положили к ней в больницу, только в детское отделение. Нужно сказать, что уже наступили времена бизнесменов, когда больничные места стали платными. Мы же были из «прежних времён». Как уж Нонночка договаривалась, не знаю. Наверное, сказала, что члены семьи. На станции юных техников, где работал мой папа, ему дали микроавтобус, и мы отправились за Митенькой - перевезти его из одной больницы в другую. Митя вышел в сопровождении доктора Олега из той же двери, подле которой мы несколько дней ожидали решения судьбы. За время болезни он стал бледный до прозрачности, но по своему обыкновению, светло улыбался. Со словами благодарности мы вложили в руки доктора пакет с коньяками и винами. Доктор взял, привычно сказав: «Алкоголь? Вредно. Ну, спасибо. Пока, Митяй, не болей», и мы двинулись. Я понимала, что завершился очень страшный период нашей жизни, к которому, тем ни менее, можно отнести слова: «Пусть господь пугает, но не наказывает».
Детское отделение больницы располагалось через небольшой скверик от взрослого, где лежала мама. Конечно, мы ей не сказали, что в нескольких десятках метров от неё оправляется после тяжёлой травмы Митя. Детским отделением заведовала Наташа Грознова, жена моего друга и одноклассника Володи Грознова. Она, зная наше положение, выделила отдельную просторную палату, «вела» Митю очень внимательно и скрупулёзно. Мите было восемь лет. Он был умница и безоговорочно отпускал меня, так как знал, что бабушка в этой же больнице, и ей очень плохо. Ночью с ним оставался Ваня, а я уходила к маме. Ваня читал Митеньке вслух Робинзона Крузо. Самому читать ему ещё было нельзя. Ему многое было нельзя, он был очень слаб и бледен, но всё-таки, постепенно приходил в себя, выкарабкивался.
Я курсировала через скверик из одного отделения в другое, не знаю уж, сколько раз в день. Было начало декабря, холодно, и меня грел наброшенный на плечи полушубок из кроличьих клямтиков - белых, серых, чёрных, рыжих кусочков кроличьего меха. Клямтики - это тоже было мамино словечко. Полушубок я купила за год до этого во время гастролей нашего театра в Польше. Там, в Варшаве, в центре города прямо под зданием театра шумело море разливанное рынка, где продавалось и покупалось что угодно. Скоро подобные рынки появились и у нас, а тогда мы ещё дивились этому изобилию и красочности. Неожиданно выдали приличные суточные, а так как на еду мы не тратились - консервы, чай, кофе привезли с собой и разогревали кипятильниками в номере гостиницы - мы эти суточные сберегли и могли потратить на модную одежду, малодоступную в те времена роскошь. И вот однажды, выйдя после утреннего спектакля из театра и пробираясь через соблазнительные ряды, я заметила этот полушубок. Примерив его, а затем с изумлением узнав, что денег хватит и ещё останется, я как всегда, не торгуясь, приобрела глянувшуюся мне вещь. Я была довольна шубейкой - она модно выглядела и шла мне, а вот теперь в беде стала почти одушевлённой союзницей. Сидя ночью возле мамы, я иногда замерзала и набрасывала её себе на плечи. Или укрывалась ею, если в палате на ночь оставалась не занятой кровать, и я могла прилечь сверху, не расстилая постели. Она как бы поддерживала, жалела меня. Хотя меня-то, что было жалеть? Полушубок дарил мне нормальные ощущения, в то время как я пребывала в пространстве, где царили абсурд и боль.
Мама испытывала постоянную, непреходящую боль и муку. Катастрофическое ухудшение анализов крови и невозможность остановить этот обвал отошли на второй план. Главными стали боли в ноге, в которой образовался тромб. Нога горела, чернела, желтела и надувалась. Кожа стала глянцевой. Никакие инъекции, компрессы, сильные обезболивающие ни на секунду не снимали и не облегчали муку. Боль исходила из маминых глаз, лица, от всей её вытянувшейся, исхудавшей фигуры, от запрокинутой, опирающейся на макушку головы. Все вокруг сочувствовали маме, смотрели на неё скорбно, но людям было тяжело от соседства с этой болью и они поскорее уходили по своим делам. Мама почти не стонала, не жаловалась, просто лежала и излучала боль. Я изнывала от бессилья. Я думала: ещё одна секунда прошла, ещё одна… Днём было немного легче, потому что люди, хождения, процедуры, голоса, мне казалось, чуть отвлекали маму. А ночью она впадала в мгновенный сон, и тут же боль подбрасывала её. Я сидела рядом на стуле и тоже на миг отключалась. Тогда моя голова почему-то падала резко назад, и я просыпалась. Иногда в палате оставалась свободная кровать, и я могла прилечь и поспать, но мамины страдания были столь велики, что я чувствовала вину, оставляя её один на один с болью. Это не было сознательные размышления хорошей дочери. Это было инстинктивное чувство невозможности оторваться от боли человека, связанного со мной пуповинной связью. В голове всё время билась мысль: «Боже мой, как ей больно, как ей плохо...»
Почему же я сразу согласилась с тем, что мама умирает? Я, конечно, знала, что пройду этот путь с ней вместе до последней секунды, в которую маме понадобится увидеть моё лицо, опереться на мою руку, но у меня не было энергии противостояния смерти. Было смирение, подлое понимание неизбежности, нерушимости логики происходящего.
Маме необходимо было сделать исследование сосудов ноги. Сосудистый хирург был в городе один. Он проводил исследования в областной, то есть в другой больнице. Нужно было везти маму туда. Папе опять дали машину на работе. Перевозка, само исследование и возвращение назад окровавленной мамы было так мучительно, что я этого не помню, отказываюсь вспоминать.
Митеньку выписали, и я должна была переночевать одну ночь дома. Утром следующего дня я купила кое-что из съестного и шла к маме, с трудом переступая через серое ледяное крошево. Был декабрь - месяц. За несколько дней до этого выпал снег. Днём, под крымским солнцем он таял, дороги покрывались серым месивом, а ночью опять подмораживало и земля и растаявший снег схватывались коркой льда. Снег, который дворники успели сгрести в сугробы к краю тротуара, от выхлопных газов машин стал чёрным. Пейзаж улицы представлял собой серую слякоть дороги в обрамлении чёрных сугробов.
Я уже подходила к больнице, когда увидела старушку, одетую почти в лохмотья, согнувшуюся над урной и палкой перебирающую в ней мусор. Понятно было, что она ищет какую-нибудь снедь или выброшенные бутылки, которые можно сдать за копейки в приёмный пункт. Такая картина стала нередкой, но привыкнуть к ней было трудно. Я подошла к старушке, отдала ей только что купленную булку, плавленый сырок и немного денег. Она поблагодарила привычными словами: «Спасибо, деточка, дай бог здоровья» и я продолжила свой путь. Иду и думаю про себя, торгуюсь: «Вот ведь сделала доброе дело. Не ахти что, но всё-таки. Сейчас приду в больницу, и мама скажет, что ей лучше». Я вошла в больницу и меня тут же вызвали к Нонне в кабинет. Там было несколько врачей. Они сказали, что у мамы гангрена, и ей нужно ампутировать ногу. Я только спросила: «Когда?». Нонна ответила: «Сейчас».
Папа, Фрима и я стояли в коридоре возле операционной. Фрима всё время причитала: «Боже мой, Мусенька, боже мой!» и качала головой. Папа курил. Часа через два операция закончилась, и маму провезли в реанимацию. Хирург сообщил нам, что операция прошла нормально. Маме отняли ногу чуть выше колена. Фрима сказала, что ампутация иногда становится стрессом, после которого организм активизируется и начинается выздоровление. Я подумала, что это логично, и в душе шевельнулась надежда.
Мама действительно после операции чуть оживилась - прекратились гангренозные боли. Она даже улыбалась и говорила: «Где сейчас моя ноженька?». Потеря ноги маму не испугала, по крайней мере, внешне не было никаких стенаний и сетований. Всё бывает… Если бы только нога была основной её болезнью! Но анализы крови становились всё хуже.
В конце декабря мы забрали маму домой. Я приготовила для неё нашу меньшую комнату. Папа провёл звонок в большую комнату, от маминой к моей кровати, чтобы она могла вызывать меня ночью. В один из вечеров после тяжёлого, хлопотного дня я уснула, а мама тут же начала вызывать меня настойчивым звонком. Я не слышала поначалу, но Ваня проснулся и растолкал меня, сказав непривычно резко, даже грубо: «Вставай и иди!» Сам-то он всегда вставал и шёл, и был двужильным, я это знала. Мама, видя, как мой муж мне помогает и как честно ведёт себя в тяжелое для семьи время, однажды простонала: «Когда умирала моя мама, у твоего папы был очередной роман…», и опять погрузилась в молчание, отвернув лицо к стене. Я даже опешила. Столько лет прошло! Жизнь прошла. Сейчас папа был рядом. Он ходил на работу, но всё остальное время находился с мамой, очень страдал. Я уверена, что он, не задумываясь, взял бы на себя мамины несчастья, если бы это было возможно. И мама не была ни злой, ни злопамятной, но вот ведь, ничего не забыла.
Мама лежала бестелесная и слабела день ото дня. Она почти не разговаривала, не хотела есть. Я суетилась вокруг неё, дел было много. Я много суетилась, а надо было сесть рядом и посидеть. Есть немало воспоминаний, в которых авторы откровенно рассказывают о своих прегрешениях, как бы делясь ими с читателем и тем самым несколько облегчая свою ношу. Мне никогда не нравились подобные исповеди. Пусть муки совести останутся со мной. Я их заслужила.
Соседи по коммуналке не замечали неудобств, каждый день спрашивали, как Мария Викторовна? Потом перестали спрашивать. Поинтересовавшись у меня, можно ли, входили к маме, сидели, молчали. Приходило много людей, друзья родителей и наши, родственники, сотрудники по детской больнице, по детсадам. Входили, садились, задавали маме вопросы. Мама односложно отвечала или не отвечала, просто молча смотрела. И они умолкали… Одна близкая родственница всё не шла. Мама спросила о ней. Я сказала: «Она приболела, не обижайся». «Я ни на кого не обижаюсь» - ответила мама. Пришла Неонила Евгеньевна Бояринова, хорошая знакомая мамы и папы со времён юности. Она стала верующей и сказала маме: «Я за тебя помолюсь», - «Помолись», - ответила мама.
Папа, Фрима и я были возле мамы, когда 11 февраля 1995-го года в три часа дня её не стало.
Моя мамочка была очень ласковая, я не такая.
Она была заботливая, я не такая.
У неё был хороший музыкальный слух и хороший голос. Она пела старинные танго, аккомпанируя себе на фортепиано.
У неё всё получалось вкусно. Она готовила аккуратно и точно, и не бывало, чтобы какое-то блюдо не удалось.
Мамочка выращивала на подоконнике махровые фиалки: розовые, синие, сиреневые, и они пышно цвели круглый год.
Каждую весну у неё на балконе пара диких голубей вила гнездо и откладывала яйца. Мама подкармливала голубей. Вылупливались птенцы, подрастали, и голуби улетали в лесополосу.
Мама всегда носила какие-нибудь изящные украшения. Любимыми были два оправленных кусочка хрусталя, подвешенных на позолоченную ветку - она называла их «слёзки».
Мама всегда выглядела хорошо и была женственной. Папа просто не сумел оценить это.
Однажды, когда мне было лет шесть, мы с мамой, по обыкновению, уехали на всё лето в Евпаторию, в пионерский лагерь. В один из вечеров мы отправились в театр и возвращались поздно, в темноте. Трамвай подвёз нас к конечной остановке. Чтобы добраться до лагеря, нам нужно было пересечь огромный пустырь, просто чисто поле. Единственным огоньком на пустыре был свет удаляющегося трамвая. Скоро и он пропал. Звёзд не было. Вдруг сильный порыв ветра едва не сбил нас с ног. Небо будто взорвалось. Распростёршись от края и до края, словно ветвь гигантского дерева, его расколола ослепительная молния, и сразу же раздался мощный удар грома. Вслед за этим молнии засверкали беспрестанно по всему небу, покрыв его сплошной светящейся сетью. Ослепительный белый свет залил поле. С необыкновенной ясностью выделялись мельчайшие кустики и былинки. Всё это длилось, длилось, не ослабевая ни на секунду. Внезапно разразился ливень. В один миг мы насквозь вымокли. Преодолевая порывы ветра, продираясь сквозь ливень, под непрерывно сверкающими молниями мы мчались, сцепившись руками. Мама время от времени поворачивала ко мне залитое дождём, смеющееся лицо с налипшими прядями волос и кричала: «Не бойся! Смотри, смотри, как красиво! Бежим! Ничего не бойся!»
У меня до сих пор время от времени возникает привычный импульс: «Я ещё сегодня не позвонила маме».
Израиль. Ришон ле - Цион
Апрель, 2012 г.